– Прошу прощения, – произносит Гретель, – ты сказала, что тебе завязали глаза?
– Да, – подтверждает Эшли. – Типа, каждый продюсер должен привезти своих девушек в особняк так, чтобы они не увиделись друг с другом, кроме как перед камерой.
– Именно поэтому они монтируют эту часть, – говорит Рэйна.
– Честно говоря, меня могут засудить за то, что я рассказала вам это, – сообщает Эшли. Она смотрит в угол комнаты и щурится. – Наверное, за все, что я вам рассказала.
– Здесь безопасно, – говорит Уилл.
Руби трет затылок, глядя в потолок. Сейчас она сидит на полу, скрестив ноги, полы ее шубы распластались по линолеуму вокруг нее.
– Давай уточним, – говорит она и начинает считать пункты, загибая пальцы: – Тебя на три дня заперли в номере отеля, потом завязали тебе глаза, потом увезли в какое-то другое место…
– В особняк, – поправляет Эшли. – Это совсем не то, как если бы меня заперли в какой-нибудь лачуге.
– Но тебя все равно заперли, – говорит Бернис.
– Я должна была сделать это. Я сказала, что сделаю это. Это было в контракте, который я подписала.
– То, что ты на что-либо согласилась, не значит, что тобой не воспользовались, – говорит Рэйна.
Мое сердце колотилось как сумасшедшее, когда Хана вела меня через вестибюль, направляя теплой твердой ладонью, лежащей на моем плече. Я сделала три глотка воздуха на парковке, прежде чем меня усадили в фургон, бок о бок с какой-то другой девушкой. В фургоне было жарко, точно под одеялом, пахло лаком для волос и средством для загара. Никто не говорил, зато все учащенно дышали. Резинка от повязки оттягивала мои уши, отчего все звуки становились странными, точно из воронки. Повязку закрепили за уши на резинке, чтобы не портить прическу. Девушка, сидящая напротив меня – Пейтон, как я узнала позже, – произнесла:
– Я чувствую себя так, словно мы идем по канату.
Голос слева от меня, тихий и искренний:
– Помолимся?
Пальцы девушки нашарили мою ладонь, но я стряхнула их.
– В Древнем Риме, – продолжила Пейтон уже громче, – львов в Колизее по нескольку дней держали в темной комнате без еды и света, перед тем как напустить их на преступников: христиан, гладиаторов или кого они там должны были съесть. Знаете почему? – Она сделала драматическую паузу. – Чтобы сделать зрелище лучше.
Хана типа как утихомирила нас: «Девушки, пожалуйста», – а потом завелся мотор, и я почувствовала, как из решетки у меня над головой дует холодный воздух. На секунду мне примерещилась душегубка с выхлопными газами. Но нет, это был просто кондиционер.
Потом в фургоне наступила тишина, не считая шипения кондиционера и шелковистого шелеста платьев, а еще тихого мурлыканья Ханы в гарнитуру и наших слабых вскриков, когда фургон резко поворачивал; в такие моменты меня с силой прижимало к двери и сильно подташнивало. Мне казалось, будто Хана – моя лучшая и единственная подруга, которая типа как пригласила восемь других неудачниц пообедать с нами.
Здесь, в этом фургоне, ничего не видя из-за повязки, я ощутила сомнение; оно разрасталось – так трещина на телефоне приводит к паутине трещин, а потом сенсорный экран перестает работать, и ты рассылаешь бессмысленные сообщения людям, с которыми даже не знаком.
Что, если мы с Брэндоном действительно родственные души, но он этого не знает? Что, если его принудят «двигаться в другом направлении»? Я слышала такое прежде, когда однажды попыталась податься в модельный бизнес, а мне сказали: «У вас слишком большой рот. Мы движемся в другом направлении».
Я могу стать одной из тех девушек, которых унизительно исключат в первый же вечер. Я смеялась над этими девушками в других сезонах, но никогда не думала, что могу стать одной из них – что буду брести, пьяно спотыкаясь, по выложенной брусчаткой дорожке и волочить за собой свой чемодан, и на лице моем будут потеки туши, а в зубах зажата белая роза, ранящая шипами мой язык…
И что тогда? Обратно в Пенсильванию, в Парк-Понд, без работы, без жилья, с несколькими тысячами долга по кредитке и с чемоданом, полным вечерних платьев? Я имею в виду, куда вообще надевать эти платья?
Фургон остановился с включенным двигателем; потом тот умолк. Никто ничего не сказал. Все просто дышали. Мы слышали, как открылась пассажирская дверь, Хана вылезла наружу. Как долго мы ехали?
– Сколько времени? – спросила я в тишине, и девушка рядом со мной вздрогнула.
– Может, машина сломалась, как вы думаете? – спросил кто-то.
– Да кто, на хрен, знает? – отозвалась Пейтон. – У меня такое чувство, что сейчас нас поставят перед долбаной расстрельной командой.
– Не надо говорить плохие слова, – попросила девушка рядом со мной.
Когда дверь фургона наконец отъехала в сторону, мы принялись жадно глотать воздух. Я прямо слышала, как все жадно дышат.
Хана раздала нам рюмки.