«Мы больше не можем делать это. – Его любимый рефрен. – Думаю, это тот толчок к окончательному расставанию, который нам был нужен».
Я закатила глаза, набирая ответ:
«МОЕ увольнение – толчок, который был НАМ нужен?»
«Извини за такую формулировку». – Он написал это, словно официальное заявление – как будто совсем не чувствовал себя виноватым.
«Не понимаю, почему бесплатные минеты для тебя *проблема*».
«Ты вообще понимаешь, что не так в этой твоей фразе?»
«А что ты теряешь при таком раскладе?»
«Свою гордость. – Опять точки. – Я устал обращаться с тобой как с дерьмом».
«Я тоже устала от этого».
«Разве?»
Как-то раз, застегивая штаны, Эмиль спросил меня:
– Почему ты позволяешь мне делать это?
Белки его глаз мерцали в пахнущей кофе темноте. Это вызывало у меня слабую восторженную дрожь: видеть только эту часть его глаз – и можно было представить, что это могли бы быть чьи угодно глаза, что любого из нас в этой темноте можно было бы заменить кем-нибудь другим.
– Ты что-нибудь получаешь от этого? – спросил он. – Ты хочешь, чтобы с тобой обходились плохо?
– Господи, да не знаю, – сказала я, сама не понимая, на какой из вопросов отвечаю. Я сидела на корточках рядом с полкой с салфетками, пытаясь стереть сперму со своей шубы – одну из сотен жидкостей, которые впитались в мех за годы. Мозаика пятен: пиво, грязь и слезы, а в подкладке рукавов размазанные полосы крови.
«Секс не должен быть односторонним. Ты должна что-то испытывать. Хотя бы эмоции».
Я ответила смайликом с закаченными глазами – и в действительности тоже закатила глаза.
«Вот тебе совет, – набрал Эмиль. – Избавься от этой шубы. Она ужасно воняет. Никто не наймет тебя в этой… Мне пора возвращаться к работе».
Я едва не напечатала в ответ: «По крайней мере, тебе есть к чему вернуться», – но не хотела выглядеть жалкой и слабой даже в электронной переписке.
Я убрала телефон, отодрала зубами кусочек кожи с губы, потом окончательно оторвала его ногтями.
– Прошу прощения, – рявкнула какая-то деловая дамочка, которая никак не могла заставить себя сделать два шага в сторону, чтобы пройти мимо меня в кофейню.
– Кофе здесь дерьмовый, – сообщила я. – А девушка за стойкой делает всем минеты, потому что не знает, как устанавливать отношения с людьми.
– Это очень печально, – ответила дамочка.
Вероятно, я только что заработала для Хлои большие чаевые.
Я смотрела на Хлою, стоящую на ее любимом месте – в проходе между залом и служебными помещениями, – ее джинсовая юбка была поддернута так, чтобы открывать дурацкую татуировку с павлином.
В стекле витрины я уловила отражение бездомной женщины со скользким от пота лицом, затуманенными глазами и размазанной тушью. По привычке похлопала себя по бедрам, думая, будто у меня есть карманы, и бездомная бродяжка в отражении сделала то же самое.
«Мать твою!» – подумала я.
По улице проползала побитая черная машина. Какой-то тип с тощими руками высунул узкую голову в окно со стороны пассажира и крикнул мне:
– Эй, детка, сколько возьмешь?
Я могла бы крикнуть в ответ: «Тебе столько не заплатить!» – но это было бы неправдой. Он вполне мог бы заплатить столько.