Песнь дружбы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Шпан склоняет голову еще ниже и думает.

Может быть, из-за брата Роберта? Может быть, он был несправедлив к своей жене? Он думал, думал без конца. Он ни в чем не мог себя упрекнуть, ничего не находил. Нет!

Подумай, Шпан, подумай! Быть может, господь вразумит тебя.

Его брат Роберт — разве он не страдал тогда из-за него? Брат Шпана Роберт принадлежал к числу тех людей, которые высоко метят, но лишены выдержки. Он совершил ряд легкомысленных поступков и наконец отправился в Южную Америку. Через десять лет он вернулся, но вернулся не богачом, как он постоянно хвастался, а, наоборот, без гроша в кармане. Вид у него был болезненный, лицо землистое. Он говорил на многих языках, но толку от этого было мало. Разве Шпан не принял его по-братски? Отец за это время умер, и Роберт потребовал свою долю наследства, чтобы иметь возможность что-либо предпринять.

Завещания отец не оставил, — но Шпан не нуждался в завещании. Он не придумывал никаких отговорок, не пытался отделаться при помощи какой-нибудь уловки от впавшего в нужду брата. О нет, ему это и в голову не приходило. Он передал документы и бухгалтерские книги нотариусу Хаммахеру, чтобы нотариус решил дело. Часть наследства, принадлежавшая Роберту, была вложена в дело, и фирма благодаря этому развивалась успешнее. На основании отчетности легко было высчитать, насколько вырос капитал, и брат должен был получить половину. Таково было мнение Шпана. Нотариус Хаммахер заявил, что он, Иоганн Шпан, все эти годы работал один и что состояние увеличилось в первую очередь благодаря его трудолюбию и предусмотрительности; нужно принять это во внимание при расчетах. Но Шпан и слышать не хотел. Он лишь выполнил свой долг, больше ничего. Он не любит этих адвокатских уверток. Он выплатил брату чистоганом и наследственную часть и значительную часть прибыли в придачу.

Ему тогда пришлось взять большую ссуду в банке, и в течение пяти лет после этого фирме приходилось туго.

Нет, нет, ему не в чем было себя упрекнуть. Он не был адвокатом, но в нем было развито чувство справедливости.

Брат Роберт отправился со своими деньгами в Гамбург. Там он пустился в спекуляции. Советов он слушать не хотел: он долго странствовал по свету и считал себя умнее всех. Не прошло и года, как он потерял все свои деньги. Тогда он снова начал писать письма и просить о помощи. Шпан ему отказал. У фирмы, писал он, есть долги, к тому же он несет ответственность перед своими детьми. Он не вправе растрачивать их состояние. Зачем Роберт спекулировал? Шпан старался держаться подальше от спекулятивных предприятий. Больше он не мог помогать брату. Ну, Роберт никогда не был разборчив в средствах, деньги ему были нужны до зарезу, и он поступил крайне опрометчиво. В один прекрасный день Шпану предъявили вексель, и он сразу увидел, что его подпись подделана. Он подозревал, что вексель подделал Роберт, но уверенности в этом у нею не было. Сумма была незначительная — тысяча двести марок.

Мог ли он погасить этот вексель? Нет, не мог, никоим образом. Это было невозможно. К чему бы это привело? Честь фирмы, честь его имени! Невозможно! Он не мог поощрять беззаконие — закон есть закон, на его безупречном имени не должно быть ни малейшего пятнышка. Он объявил вексель подложным. Тогда произошло то, что должно было произойти. Роберта арестовали, но он еще до суда умер в следственной тюрьме. Это было ужасно — разумеется, это было ужасно! Шпан тогда очень страдал.

Правильно или неправильно он поступил? Шпан долго размышлял. Он покачал головой: вины за собой он не чувствовал.

В эти ночи он много думал также о Маргарете, своей покойной жене. Быть может, он держал себя по отношению к ней слишком властно, слишком нетерпимо, несмотря на то, что горячо любил ее? Да простит ему господь! Маргарета обладала веселым нравом, любила развлечения. Она была дочерью церковного регента Мерка — жизнерадостного, почти легкомысленного человека, в доме которого постоянно бывало весело, порой даже слишком весело. Почти ежедневно там была музыка, квартеты, пение, там собиралось общество, пили вино и жженку, играли в карты. А Шпан был коммерсант, его дом, разумеется, был спокойнее, солиднее, в нем царил педантичный порядок и сознание долга, — иначе во что бы он превратился?

Вначале Маргарете было тяжело мириться с новой обстановкой, он видел это. Он делал все, что мог. Носил ее на руках, угадывал каждое ее желание. Потом родились дети, Фриц и Христина, у Маргареты появился свой круг обязанностей, и она стала жить исключительно домом и детьми. Она часто хворала, у нее уже тогда были слабые легкие. Но в эти годы она была счастлива — он чувствовал это. То был самый счастливый период их совместной жизни.

Так шло, пока не появился однажды тот приезжий из Дрездена. С этого дня Маргарета изменилась. Да, с этого дня ее словно подменили.

Он ясно помнит, как появился этот гость. Это был молодой человек с белокурыми, довольно длинными волосами, в белом костюме. Было лето. Молодого человека звали Ганс Фишер. Ах, если бы он никогда не появлялся! Может быть, он виновен в преждевременной смерти Маргареты! Этот светловолосый молодой человек, этот Ганс Фишер был сыном местного портного, известного пропойцы. Когда-то Мерк учил его игре на скрипке. Он стал скрипачом и с годами занял видное место в известном симфоническом оркестре. Теперь он вернулся, чтобы в качестве концертмейстера поражать своих земляков. Карманы его были полны денег — да, это был не какой-нибудь бродячий музыкант! Как знать — может быть, он когда-то был влюблен в Маргарету, когда брал уроки у ее отца? В юности все возможно. Так или иначе, но он нанес ей визит, как и всем остальным знакомым. Он был жизнерадостен и любил шутить. Шутил он слишком часто и сплошь и рядом нелепо, но Маргарете, по-видимому, его шутки нравились. Когда он пришел к ним ужинать, она была нарядна и весела, щеки у нее горели. Фишер болтал и смеялся громко и без всякого стеснения, как, бывало, болтали и смеялись в доме Мерка. И странно — Маргарета в этот вечер снова смеялась, как до замужества. Это было поразительно.

На следующий день скрипач пригласил их обоих покататься. Шпан помнит ясно каждую подробность. Стоял чудесный летний день; Маргарета оделась во все белое и надела шляпку, которую носила еще девушкой, — совершенно плоскую, с маленькой красной розочкой. Она даже похорошела и была в приподнятом настроении. Он, разумеется, не смог поехать — дело не позволяло ему в будни принимать участие в прогулках. Маргарета усадила в экипаж детей и уехала с этим Фишером. Вернулась она лишь вечером, веселая и счастливая. Она говорила без умолку, целовала усталых детей и никак не могла нахвалиться чудесной прогулкой. Ну что ж? Почему бы ей не развлечься? Разве он был против этого? Нет. Прогулки устраивались через день, и она каждый раз брала с собой детей. Но до бесконечности так продолжаться не могло. Что подумают люди? Соседи начали шушукаться. Неужели этот господин Фишер ничего не понимал? В таком маленьком городке! А Маргарета? Так продолжаться не могло.

Когда в один прекрасный день господин Фишер опять заехал за Маргаретой, Шпан с достоинством вышел ему навстречу и пригласил его в свою контору. Произошла неприятная сцена. Не подобает, сказал он, жене Шпана, матери двоих детей, что ни день отправляться на прогулку с друзьями. Неужели господин Фишер не понимает этого? Скрипач был очень взволнован и под конец, бросившись к дверям, закричал так громко, что все покупатели в лавке могли его слышать:

— Вы дурак, сударь! Форменный дурак!

Никогда еще ни один человек не осмеливался говорить с ним в таком тоне. Господин Фишер уехал в тот же день. Это были тяжелые дни. Но разве он оскорбил господина Фишера? Разве не господин Фишер возмутительно обошелся с ним?

А Маргарета плакала, она плакала дни и ночи. Но в конце концов все прошло. Прежняя спокойная жизнь вернулась в их дом. Только Маргарета стала поразительно тихой и молчаливой. Глаза у нее часто бывали заплаканы. Он делал все, что было в его силах, лишь бы развлечь ее. Но зимой она простудилась и слегла. У нее была лихорадка, доктора не отходили от нее. Мар-гарета больше не поднялась, доктора ничем не могли ей помочь. Она все худела и через полгода умерла от чахотки.

Был ли он виноват в ее смерти? Шпан ломал себе голову. Неужели он лишил ее просто маленького, невинного удовольствия? О нет, нет, он запретил ей эти прогулки лишь тогда, когда дело зашло слишком далеко.

Неужели в этом был грех, за который бог карал его?

Нет, нет! Жизнь так непонятна!

Он покачал головой; он не мог найти своей вины.

Часы в футляре красного дерева пробили полночь, а Шпан все еще сидел на краю постели.

10

Между домом Шпана и «Лебедем» стоял, слегка отступя от улицы, узенький домишко в два окна, расположенный на участке Шпана. В этой лачуге скромно и одиноко жила некая фрау Шальке, которую все привыкли видеть закутанной в темный платок и с неизменной корзинкой на руке. Она была вдовой мелкого судебного писца, занималась шитьем и штопкой чулок, получала мизерную пенсию.

Эта вдова Шальке иногда заходила в лавку Шпана, и тому всегда казалось, что она каждый раз как-то странно на него посматривает. Шпан был по натуре подозрителен, а за последнее время его подозрительность еще возросла, хотя он и старался ее скрыть. Он скользил быстрыми взглядами по лицам покупателей. Возможно, ему удастся подметить, о чем думают люди. Он знал, что весь город сплетничает о нем и о постигшем его несчастье. Часто ему казалось, что в глазах людей он читает злорадство.

Разумеется, Шпан очень хорошо знал вдову Шальке: первого числа каждого месяца она вносила в его конторе квартирную плату. Это было странное создание, крошечное, хрупкое. Было ей лет тридцать с лишним. Она принадлежала к числу тех забитых жизнью людей, которые пугаются, когда с ними заговаривают. У нее было узкое лицо, гладкое и белое, как фарфор. Когда на нее смотрели, веки ее глаз были почти всегда опущены, Однако стоило взглянуть на нее врасплох, чтобы тотчас же поймать взгляд ее темных блестящих глаз; взгляд этот длился всего одно мгновение, потом веки снова опускались. Голова ее была постоянно ханжески склонена. Она принадлежала к маленькой религиозной секте, которой руководил один столяр. Да, вдова Шальке каждый раз смотрела на Шпана каким-то странным взглядом, словно хотела ему что-то сказать и не решалась.

Однажды вечером — стояла еще суровая зима — вдова Шальке вошла к нему, и он тотчас же снова почувствовал на себе ее странный взгляд. Он был один в лавке. Но когда он посмотрел на нее, ее глаза были, как всегда, потуплены. Смиренным голосом, словно речь шла о милостыне, попросила она отпустить ей фунт соли.

— Да, да, — робко начала она, вздохнув, — жизнь — это испытание. Но спаситель умер за всех нас — в этом наше утешение.