— За плуг?
Карл испугался. Как он поведет плуг? Он ведь даже не видит, куда идти. От волнения он дрожал. Этот Герман, должно быть, спятил.
— Вперед, вперед, Карл! Давай! — скомандовал Герман без церемоний.
Лошади тронулись. Карл пошел следом. Вначале плуг дергал его из стороны в сторону, так что он шатался. Герман шел между лошадьми и вел их.
— Вперед, вперед! — кричал он. — Очень хорошо! Не захватывай так глубоко. Сразу видно, что ты вырос в деревне. Вперед!
Они прокладывали борозду за бороздой. Через час Карл остановился, обливаясь потом и вытирая лицо. Он чувствовал на мокром лице теплые лучи восходящего солнца.
— А вот и солнышко! — сказал он.
— Да, но, кажется, собирается дождь и ветер. Теперь дай-ка плуг опять мне, Карл. Но!
И так каждое утро. Под конец Карл уже валится с ног от усталости.
— Хоть помрем, — говорит Герман, — а сделать надо!
Анзорге дает лошадей на целую неделю, потом появляется упряжка Дюрра. Работа начинается еще ночью. Карл слышит фырканье лошадей и идет, пошатываясь, за плугом, усталый от вчерашней заботы.
— И как ты только выдерживаешь? — удивленно спрашивает он Германа.
— Я выдерживаю только потому, что ты меня сменяешь. Иначе я давно бы уже свалился.
Вечером Герман с силой хлопает Карла по плечу:
— Здорово поработали сегодня! За три дня! Ну как, Антон, справимся?
— Еще бы!
Антон смертельно устал — он целый день плотничал.
— Ты — д$ не справишься! — говорит он, зевая. — В худшем случае посадишь на несколько моргенов больше картошки.
— Только бы перебиться эту весну!
Толстяк Бенно приходит в Борн и заказывает дюжину бельевых корзин. Карлу надо работать в поле, но Бабетта протестует.
— Нет, — говорит она, — вы не должны все время рассчитывать на него. Так не годится. Завтра ему нужно опять заняться своей работой.
— Карл! Карл! Карл, иди сюда!
Что ему делать? Ему надо работать в поле, Рыжий хочет, чтобы он помог ему на огороде, нужно плести корзины. За что же приняться раньше? Он хочет угодить всем, он ни с кем не хочет портить отношений!
6
Ах, как ей тяжело, как мрачно на душе; ей, право же, и свет не мил! Долли носилась по скрипучей крутой лестнице своего дома вверх и вниз, вверх и вниз, — в лице ни кровинки. Вращала голубыми глазами перед зеркалом, смотрела, как слезы текут по щекам, вздыхала, временами беспомощно опускалась на стул.
— Да что с тобой стряслось? — спрашивала мать.
Долли легла в постель. Но перед ее глазами мгновенно возникла вся картина ее посрамления. «Дурочка». Он назвал ее наивной дурочкой и ушел. Ну ладно же, подожди! Через несколько дней мы опять встретимся! Она собиралась выказать ему свое презрение, свое бесконечное презрение. Генсхен, Генсхен, берегись! Она всхлипнула.
Совершенно неожиданно Генсхен появился в понедельник утром в парикмахерской, в шапке набекрень, веселый и беззаботный как всегда, словно ничего и не произошло. Долли окинула его ледяным взглядом.
— С добрым утром! — приветливо воскликнул Генсхен.
— Здравствуйте! — ответила Долли таким ледяным, поистине ледяным тоном, что Нюслейн растерянно оглянулся в ее сторону. Но она уже вышла. Ну что, получил? Подожди же, Генсхен!