«– А знаешь, я бы сейчас вернулся, так, в год две тысячи…, – и здесь он задумался, но быстро нашел фразу, чтобы продолжить, – пятый, может, шестой…
– Да…
– Весна, начало наших выездов, – говорит Дима».
Только этот разговор состоялся у нас в прошлом, или позапрошлом году.
– А для меня позапрошлый год, – уже история, – говорит Антоха.
– Ничего не поменялось. Никто не знает. Вернее, все знают – что поменялось, но никто не знает – зачем.
Зрелость начинается, зрелость.
– Я не хочу быть зрелым. Это вроде бы, как и раньше, но уже ты не «тот», а – «этот», – в новом возрастном качестве.
– А что мы скажем потом? А ничего. Потому что уже многим есть и больше, – и ничего.
Как быстро! Как быстро! А ведь все – те же.
– Я не хочу работать. Все равно – один хуй – ничего не имеешь; что работаешь – что нет. Я не работал – когда у меня тоже ничего не было.
– «…а как же социальное обеспечение!?»
– Во-во! В точку!
– Нашему брату либо пахать, как вобле, – чтоб наследники все проебали, либо пьянствовать, чтобы самому все проебать. А поскольку проебывать нечего – то вот она и свобода.
Крестьянскую породу нужно выводить из генов долгие поколения в излишествах!
– Вся возня эта ничего не стоит.
– Есть продавцы, – вот пусть и продают.
– Ну, в критические моменты понимаешь, что все же проебывать есть еще что, – такие последние вещи, как здоровье, родители, общение – но это уже последнее, действительно, – после этого, уже точно – ничего.
– Да. Остальное, в целом можно пережить:
у каждого поколения своя литература,
своя правда,
спрятанная в контурах складок
контркультуры
и засаленных карманах
славных рабочих,
чьи грязные руки не со зла, а от невежества,
лапают нежную ткань поэзии
в дыме макулатурных братств.
куда податься?
к тем или этим?