Пирамида жива…: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Что же удивительного в том, что именно в этом журнале, который сам взял на себя роль этакого знамени перестройки (то есть верх журналистской, писательской пирамиды) – знамени, за которым готов идти народ, жаждущий выбраться из болота, – именно в этом журнале ожидал я увидеть особенную, ЧИСТУЮ атмосферу? И что же удивительного, что холодное, жесткое излучение Первого зама так с самого начала насторожило меня? Ведь оно свидетельствовало об АТМОСФЕРЕ. Я хорошо помнил, что в «Новом мире» Твардовского атмосфера была все же другой, хотя тогда с высоких трибун не говорилось столь решительных слов о «крутом переломе», «революционных изменениях», «перестройке Административно-командной системы». Твардовский исповедовал советские идеалы, он вовсе не шел против советской власти, но те, кто олицетворял тогда советскую власть, его боялись и всячески его травили, вынудили в конце концов уйти с поста главного редактора «Нового мира» и довели до преждевременной смерти. Люди, олицетворявшие советскую власть, были на самом деле – наоборот! – против советской власти! Но теперь-то в стране атмосфера другая! Теперь фактически разрешено все. Почему же Первый зам…

И вот тут, в этом месте моих размышлений меня осенила вдруг простейшая мысль. Она и раньше приходила, но как-то по касательной, а тут именно осенила. Отказаться! Зачем нужны все эти лукавые размышления, доводы, контрдоводы, нападения, отступления? Дело просто: понимания нет, уважения нет. Повесть в том виде, как я ее написал, им не нужна – точнее, не нужно то, РАДИ ЧЕГО я ее написал. Не понять ее смысла они не могли – люди опытные, не одну собаку наверняка съели на этом деле, – но если поняли, а все равно безжалостно кроят, усекают самое главное – «личную линию», – значит, не разделяют со мной главного: неприятия насилия, хамства, бесчеловечности, противостояния «кюстиновской» пирамиде рабства. Слепок с повести, выжимка, которая может стать картой в их азартной игре, им очень нужна – чего и не скрывал перед редактором Эммой Первый зам. Удивительно! Он ведь так и сказал, не скрываясь: «Нам нужна именно такая – острая, современная вещь». Конкуренция журналов идет – кто острее! Вот им и хочется победить в конкурентной борьбе. А я-то, наивный…

Отказаться – и все! Как хорошо, чисто…

Я запомнил даже «географическое» место, где осенила меня эта простая мысль – между соседним домом и забором, на пути к метро, – я шел с рюкзаком, намереваясь ехать к сестре на дачу. Ну и что, если они пойдут даже на то, что выбросят всю повесть в самый последний момент? Да черт с ними. Такое ведь уже бывало – с моим «Переполохом» в «Новом мире», когда именно цензура ЦК… Не Твардовский, учтите, а цензура ЦК! А тут, выходит, САМИ. Парадокс, не правда ли? Ну и пусть копошатся в своем дерьме. Пусть считают меня упрямцем, гордецом, дураком, да чем угодно! Какая разница.

У меня уже бывало такое, именно такой момент описан, кстати, в романе, который до сих пор так и не опубликован – это его концовка, она давно найдена, время было, чтобы оценить, я и сейчас считаю, что она удачна. Там, в конце, голодный мальчик отказывается от еды, которую ему предлагает отец. Потому что еда – ворованная. Удачная концовка, спасительная… Только крайне нежелательно такое, конечно, для наших монстров. Для Пирамиды опасно. Она ведь немедленно рухнет, если мы все будем поступать именно так. Она и держится-то на нашем страхе, на слабости нашей, на том, что мы поддаемся их доводам, их рассуждениям о «пользе дела». «Нашего общего дела»! – так любят витийствовать они. Дерьмо. Дерьмо и слизь. Ну, не напечатают. Черт с ними. Отказ! Вот спасение.

Я даже головой машинально тряхнул. Ведь словно пелена какая-то спала. Деревья, оказывается, рядом растут, листья зеленые. Ветерок ласковый, тепло. Лето. Жизнь! На черта мне все эти жалкие игры?

Решение

– Что с тобой? – был первый вопрос сестры, когда она увидела меня.

– Что случилось? – встревоженно спросил ее муж.

– Ничего особенного, – сказал я.

– Посмотри на себя в зеркало. Я тебя никогда таким не видел. Ты совсем желтый, у тебя лицо трупа. Что произошло?

Я рассказал. В подробностях. Они поняли.

Но главное было уже позади. Я миновал пик. Произошло понимание. «Страдания даются нам для того, чтобы мы что-то поняли». Еще одно крушение иллюзий и осознанье реальности. Да, критическую точку я миновал. Я понял, наконец, с кем имею дело, осознал, что пока я один по-прежнему. По-прежнему! Рассчитывать на их понимание бесполезно. Они не ведают, что творят. Они судят других, но не судят себя. Все – ровно НАОБОРОТ. Они считают, что я увлечен «личной линией», но на самом деле все ровно НАОБОРОТ. Не я, а они увлечены своей «личной линией». Я написал о своих мытарствах с «Высшей мерой», чтобы показать – каждый у нас в роли Клименкина может быть – я, пишущий о нем, тоже. Ведь я мог подружиться и с Первым замом, и со всеми остальными редакторами, если бы «пошел им навстречу». Но это было бы в ущерб ДЕЛУ. Не мне лично, а ДЕЛУ. Они этого не понимали, не хотели понять. Им в голову не приходило, что могу быть прав я, а не они. Они меня не хотели слушать, не принимали всерьез мои объяснения. От них зависело, печатать повесть мою или не печатать – они были ВЛАСТЬ. А власть в нашей стране «ошибаться не может». Так уж у нас повелось.

Поняв это, то есть поняв почему они так упорны в своем неуважении к моей повести, я понял, что попробую ФОРМАЛЬНО все же сделать то, чего от меня хотят. В принципе можно, наверное, сократить повесть так, чтобы не убить ее. Но зато это будет наверняка. В случае отказа моего неизвестно еще, чем кончится. А тут известно. Рано или поздно я ДОБЬЮ их все равно. Важно не отказаться, важно ПОБЕДИТЬ. Заставить себя уважать хоть немного я, вроде бы, уже заставил. Первый зам, похоже, не привык к возражениям. Он абсолютно уверен в своей правоте, спорить с ним бесполезно. Но если я все же сумею СДЕЛАТЬ – то есть выполнить его требование ФОРМАЛЬНО, – то это будет некоторый крюк, да, обход, но – не отступление! Отказавшись и тем самым проиграв, я, конечно, сохраню себя. «Пробив» же повесть на страницы журнала, я еще и прокричу ДРУГИМ. В том случае, конечно, если удастся сделать так, чтобы ее не убить. И я СОХРАНЮ СЕБЯ в этом случае тем более. Надо не отказываться – надо ПОБЕЖДАТЬ!

Да, именно тогда, пожалуй, окончательно сформировалось у меня решение ПРОДОЛЖАТЬ повесть – писать эту самую книгу, «Пирамиду-2». То есть ОБЪЯВИТЬ ИМ ВСЕМ ВОЙНУ. То есть не им, конечно, а лжи, которая в них сидит. Той самой «кюстиновской» пирамиде. Нужно ни при каких обстоятельствах не сдаваться и не уходить от борьбы.

Нужна правда. Самое главное – нужна правда! Только так можно нам всем жить. Самый большой преступник тот, кто скрывает правду. Во что бы то ни стало, я должен сказать это всем… Вовсеуслышание объявить войну ПИРАМИДЕ.

И я начал внимательно читать верстку.

«…Пишу Вам это второе письмо через пять дней после первого с целью извиниться за предыдущее. То письмо я написал под впечатлением первой части «Пирамиды», а когда прочел в 9-м номере продолжение, то меня просто потрясло все вместе взятое. И вот хотя я сам, на своей шкуре изо дня в день все это переношу, но уж честно сказать и как-то не то, что свыкся, а притерся (с 1966 г.). Но прокрутив барьер между собой и Вами, сравнив Вашу жизнь и свою, то не знаю, а вернее Ваша чаша в той борьбе наверняка перевесит мою. Я преклоняюсь перед Вашим мужеством и стойкостью в неравной борьбе за правду и справедливость. Ведь Вы тоже, как и большинство, могли выкрикивать на съездах пару лозунгов, потопить пару знакомых или незнакомых и блаженствовать на Парнасе. Да и собственно за кого бороться, когда многие сами за себя не хотят этого делать, а благодетеля своего при возможности утопят скорее, чем врага. И не мудрено, что подлецам легче жить – это особенно бросается в глаза здесь, в заключении, когда годами находишься среди себе подобных. Я никогда не писал и не жаловался на свою судьбу, хотя с 16 лет попав в лапы этого монстра испытал все унижения и обиды, какие только можно представить и до каких не додуматься. Но дело конечно не во мне самом, мой поезд ушел, и не то, что я махнул на себя самого рукой, но просто уже поздно что либо изменить, да и нужно ли. Но, однако, очень было приятно осознать, что дотянул хоть до такого дня, почти праздника Света – кто есть кто. Нет, это не злорадство и не подход озлобленного з/к, но все выстраданное десятилетиями. Ведь не берется во внимание такой факт, что преступником не рождаются. На западе, нам все объяснили четко, – система толкает человека, а что у нас? У меня вот в роду никто 15 суток не сидел, а я из тюрьмы не вылезаю, но вот скажу с уверенностью одно, что коснись такой подход в то время как сейчас к молодежи, я бы прожил совсем другую жизнь, а не чах в этих болотах дармовой раб-силой… Не умею я конечно так все рассказать, а в душе огонь сильнее мартеновского, да и не учили нас писать, как и вилку с ножом за столом держать. Все это пишу экспромтом, на одном дыхании, а то потом и этого не получится. Но главное конечно это от меня лично и от моих близких большое Вам спасибо и дай Вам бог здоровья и сил в Вашем праведном труде… Всего хорошего. С уважением».

(Из письма Ширяева Н.И., заключенного. Архангельская область. Письмо № 29).

Последние метры

Ну, в общем, я набрал шесть полос. Повесть пострадала, наверное, но не сильно.

В пятницу, однако, замом главного мне было предложено больше. Он тоже читал внимательно и сокращал и набрал-таки десять. Кое в чем наши сокращения совпали, кое в чем нет. Как я и предполагал, новый редактор почти не защищала рукопись. То есть она пыталась, но напор был очень сильный, а логика просто железная. Он умный человек, и даже мне спорить с ним было трудно.

– Вообще-то я не согласен с вами, – сказал я. – Особенно не согласен по поводу «личной линии». Не согласен был еще и на том обсуждении. Но логика в том, что вы говорите, есть. В какой-то степени я уступаю силе, но уступаю в общем-то сознательно.

– Ну, что вы, – удовлетворенно возразил он. – Я уверен, что вы потом не только со мной согласитесь, но и благодарить будете. Я уверяю вас, что Твардовский сказал бы вам то же самое. Вы зря говорите, что мне не нравится ваша повесть, она мне очень нравится. Вы даже сами, наверное, не представляете, какая это бомба. Местами рассуждения ваши просто блестящи. Не надо говорить, что вы уступаете, вы сильный человек, и в сущности не уступили ничего.

Странный был разговор, странная ситуация. Ведь они приняли повесть, формально мы были по одну сторону баррикады. Впрочем, теперь я перестал удивляться. Все было в порядке вещей. Мы – по разные стороны на самом деле, хотя они, возможно, этого не понимают. Они считают меня упрямым, несговорчивым, гоношистым, обидчивым. Они уверены, что я не за повесть борюсь, а все это мой элементарный гонор. Они на самом деле не ведали, что творили.

Стальной каркас «кюстиновской» Пирамиды высился над нами, как ни в чем не бывало. Перестройка – это легкий словесный дым, от которого конструкция даже не пошатнулась.

Верстка была подписана и сдана. Потом мне показали даже и «сверку» – то есть окончательную верстку, после наших усекновений. Пожалуй, повесть осталась живой. Раненной, остриженной, но живой. Странным было именно это, а не все остальное. Мне – удалось.

И вот интересно: потом уже, когда номер журнала со второй половиной вышел, выяснилось, что кроме моей повести и той статьи, из-за которой возникла нелепая битва, в номере есть и другие повести. Одна из них, например, оказалась настолько затянутой, нудной, изобилующей повторами, сырой, что для нее сокращения были бы просто спасением. Об этом писали потом даже в газетных рецензиях. Однако ее жесткая рука Первого зама даже и не коснулась. И еще момент пикантнейший: повесть эта была сплошная «личная линия» – написана от первого лица, повествует о чисто личных страданиях человека, «молодого писателя», которого почему-то не печатают (в журнале «Новый мир», между прочим), а пишет он исключительно о своих личных переживаниях… Правда, написана была повесть одним из членов редколлегии журнала…

Когда мой редактор вернулась из отпуска, Первый зам сделал ей выволочку за то, что она была, якобы, слишком мягкосердечна в работе над второй половиной моей «Пирамиды».

«…Отмена старой репрессивной системы в 1956 году, по-видимому, подвинула народ, как впрочем и теперь, после объявления перестройки, в центр – за правдой, за надеждой, что происходило в достаточно массовых размерах (мы не имеем доступа к данным статистики, но «мешочники» сидели на своих мешках около приемной Калинина на Моховой почти до самого конца шестидесятых), поскольку все время менявшиеся экономические курсы так или иначе были связаны с ущемлением элементарных прав даже с точки зрения непосредственно производящей личности. Экономические меры в силу своей непродуманности на местах быстро выдыхались, от политической же идеи отказаться было нельзя. Неоспоримые преимущества социализма неуклонно ставились под сомнение. Надо было прекратить эту практику путешествий к доброму столичному барину, который, конечно, рассудит, и тем самым заставить народ принять систему как она есть, отбить привычку сомневаться, а непонимающих или слишком, наоборот, умных поставить в такие условия, что они потеряют и право голоса, само желание говорить.