— Ты неправильно ставишь вопрос, доктор… — Пробормотал он, словно сквозь сон. — Главное, не сколько, а какие. И не реальное количество и качество, а желаемое… Я хотел нравиться сразу всем и всегда — сколько себя помню — бабкам, тетям, дедушкам, милиционерам, дворникам. Девочек стал выделять лет с пяти и для них выпендривался, как мог. Лет до тринадцати я считал себя «литературным сатиром», то есть придумывал страстные истории, не рискуя испытать свои возможности в действии… Мой первый сексуальный опыт, доктор, увы, был крайне удачен. Меня соблазнила учительница музыки, которую я называл по имени-отчеству и считал ровесницей своей бабушки. Я брал уроки на дому. Аделия Карповна была одинока. Не считая кота персидской национальности. Боже, как на неё действовал Шопен! А на меня — её тяжелые, жаркие груди, которыми я был прижат к ковру у ножек фортепиано. Вначале я немного испугался и, чтобы не подать виду, рассматривал латунные педали, отполированные её туфельками, кота, равнодушно глазевшего на происходящее… Но она что-то знала… Что-то важное, помимо музыки. Наверно, законы гармонии и этого перехода от форте к пиано… Я так увлекся, так бесновался, что не хотел потом уходить… Я многому тогда научился, в четырнадцать лет. А потом был долгий перерыв… — Юлий замолчал, не желая продолжать, но я решила сразу покончить с тайнами, намереваясь чуть позднее наградить Юла собственными откровениями.
— Она тебя бросила?
— Моя огненная Аделия оказалась ведьмой… Однажды, когда мы были уже готовы приступить к необязательной программе музыкального обучения, мою учительницу навестил некто. Застегивая на груди блузку, она поспешно выпроводила меня в спальню. Я затаился, боясь шелохнуться, но из комнаты доносились непонятные звуки. Никто не говорил, но шумно двигали мебель. На цыпочках я подошел к двери и прильнул к щели. Увиденное потрясло меня. Здоровенный мужик смуглой масти трахал на столе задыхающуюся от возбуждения женщину. Его спина, плечи, ноги, густо поросшие кудрявыми волосами, странно контрастировали с полным белым, обмякшим как тесто телом. Голова Адели свисала, белесые кудряшки прилипли ко лбу, глаза закатились в истоме. Но она увидела меня и позвала задыхающимся голосом: «Иди сюда, детка… Иди, посмотри, что он со мной делает… Вот, вот, вот как надо…» Она захлебывалась и, наконец, закричала…
Я не помню, как выскочил из спальни и всадил в плечо гиганта свой маленький и тупой перочинный нож…
Все, конечно, замяли. Я заболел чем-то инфекционным, кажется, свинкой. Уроки музыки кончились. Но когда через несколько месяцев я попытался вступить в контакт со своей сверстницей, у меня ничего не вышло…
Я прижала его к себе:
— Боже! Это же все легко проходит… Надо было найти хорошего врача… Или…
— Или опытную женщину. Да, я это понял сам, почитав кой-какую литературу, и даже нашел профессиональную проститутку. То, чем мы с ней занимались, было вполне сносно с точки зрения физиологии. Но меня тошнило и от себя, и от нее.
Потом умерла бабушка, погибли родители и на меня обратила внимание Лайза. Та, что пренебрегала влюбленным одноклассником со школы, зная свою власть надо мной…
— И она делала с тобой почти то же, что та патологическая секс-бомба, плакавшая над Шопеном?
— Да. Лайза растоптала меня. Но это было ещё хуже — она надругалась над любовью… Наверно, мне было необходимо пройти через все круги ада, чтобы заслужить тебя. И суметь по-настоящему оценить это.
— Кажется, нам пора выпить. — Я поднялась к столику, прикрываясь простыней, но Юл сдернул её.
— Не надо ничего портить, пожалуйста! Я и так страдаю от того, что не могу спрятать в свои тайники каждый твой жест, каждый изгиб твоего тела, от которого шарахается, как угорелое, мое очумевшее, больное тобой сердце.
Обняв мои колени, он уткнулся в них лицом, не давая двинуться. С ловкостью циркачки я разлила в рюмки остатки кагора и за волосы оттащила его голову.
— Залей тоску вином и приготовься слушать. Твоя исповедь не из разряда поучительных историй о здоровой спортивной юности. Но для истории болезни психдиспансера не тянет. К тому же я согласна — далеко не слепой, а очень мудрый рок толкал тебя ко мне. Я выпью за него, ладно? И ещё за свои неудачи, которые я ошибочно принимала за удачи судьбы. А это были лишь легкие подталкивания под зад — к тебе. К тебе, мой мальчик…
Я рассказала о неудавшемся романе с Аркадием и дружбе с Сергеем. О том, что была благополучна и счастлива с мужем до того момента, как не встретила на теплоходе свою первую любовь. Неосуществившаяся близость с Аркадием, затеянный им странный флирт зародил подозрения, что мое существование пресновато и за его надежной позолоченной рамкой есть нечто, способное всколыхнуть какую-то иную, скрытую волну жизни, какие-то неведомые острые, пряные её ароматы.
— То, что я сейчас расскажу тебе, наверно, лучше держать при себе. Я поделилась своей постыдной тайной с бывшей коллегой, психоаналитиком, знающим толк в подобных делах. Я была уверена, что это болезнь.
Юл насторожился, приготовясь высмеять мои признания, но когда я закончила мое повествование, его лицо стало таким далеким и незнакомым, что я пожалела о своей откровенности. Дура! Ведь знала же — всем своим опытом врача и женщины, что далеко не всякая правда должна подлежать огласке, и что даже очень близкий человек не способен зачастую понять то, что способно унизить его гордость. Юл стал смущенным и зажатым. Быстро натянув свитер и брюки, он вышел на кухню и я слышала, как бежала в стакан холодная вода. Вернулся с новой бутылкой вина:
— Тебе налить?
— Нет. Все это ушло в прошлое, от которого я совершенно свободна… И освободил меня ты… Я стала работать в Службе доверия, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей и преследовавшей меня… — Я на секунду задумалась, стоит ли договаривать, и завершила признание. — …от преследовавшей меня сексуальной неудовлетворенности… Регулярная, размеренная супружеская постель, чувство родственной близости и дружеского доверия, связывавшей меня с Сергеем, способны дать иллюзию счастья… Нет — настоящее счастье его покойную разновидность…
— А для настоящего не хватает приключения, остроты, риска… — жестко дополнил Юл. — Значит я — это и есть приключение. Острая приправа к диетическим деликатесам мадам Баташовой.
— Ты умеешь быть жестоким. — Я поднялась, взяв одежду. — Надеюсь, это не самое сильное твое чувство. Позвони, когда победит то, о чем ты декларировал чуть раньше — любовь и сострадание.
Он поймал меня за руки, и так стоял, опустив голову, не в силах посмотреть мне в глаза.
— Я патологически ревнив… — Хрипло признался он. — И сейчас думал, как разыскать в Стамбуле этого парня и убить его…
— Парня — ни имени, ни лица которого мне не дано было узнать. — Я усадила его на диван, шепча в щеку: — Пойми, это был всего лишь символ, знамение… Предвестник того, что в моей жизни должен появиться ты, а я не должна этому противиться… Ведь все считают меня пресной и сдержанной женщиной…
Юл приблизил ко мне свои губы:
— Укуси-ка меня, волчица, укуси до крови. Я хочу убедиться, что твой огонь — только для меня.
И вновь мы вцепились друг в друга, чтобы подвести черту под своим прошлым. Захлопнуть дверь в тайники сознания, полные «скелетов». Мы вышли из схватки обновленными и ещё более близкими…
— Странно, но я не ревновал тебя к мужу. Вернее — не очень сильно. Потому что чувствовал, как ты тянешься от него — ко мне… И даже жалел его — как честный грабитель обворованного человека… Ведь я решил отнять тебя у него, Слава…
— Я не представляю своей жизни без тебя. Но пока не будем решать все сразу… Пойми — Сергей действительно дорог мне. Есть Софка, есть дружба. Часто мне кажется, что я единственный близкий человек Сергея, хотя никогда не вникаю в его дела.