Муж, Иван Степаныч Кобылин, чей ежик, на шум является. Здоровый такой мужчина, пузатый даже, но, в свою очередь, нервный.
Так является это Иван Степаныч и говорит:
– Я, – говорит, – ну, словно слон, работаю за тридцать два рубля с копейками в кооперации, улыбаюсь, – говорит, – покупателям и колбасу им отвешиваю, и из этого, – говорит, – на трудовые гроши ежики себе покупаю, и нипочем то есть не разрешу постороннему чужому персоналу этими ежиками воспользоваться.
Тут снова шум, и дискуссия поднялась вокруг ежика. Все жильцы, конечно, поднаперли в кухню. Хлопочут. Инвалид Гаврилыч тоже является.
– Что это, – говорит, – за шум, а драки нету?
Тут сразу после этих слов и подтвердилась драка. Началось».
Увы, рассказ пусть и художественный, но правдивый.
Именно так и жила коммунальная кухня. Не всегда, разумеется.
Но до таких безобразий доходило нередко.
Ежик ежиком, а вот замки и правда на кастрюли вешали. Не огромные, конечно, не амбарные, но и не символические, не щеколды из фанерки. Такие, чтобы сложность вскрытия замков все-таки превышала удовольствие от вторжения в чужую кастрюлю.
Андрей Синявский (он же Абрам Терц) писал в рассказе «Квартиранты», датированном 1959 годом:
«Как въехали они в нашу квартиру – Николай Николаевич с Ниночкой, я им сразу сказал: – Коля! – говорю, – Ниночка! держите ухо востро. Не поддавайтесь на провокацию. Живите, как в отдалении. А я возле вас погреюсь на старости лет.
– Нет! – отвечает Ниночка. – С волками жить – по-волчьи выть. Не забуду я этой Кроваткиной истории с гороховым супом. Она у нас мясо ворует, а я ее волосы жуй? К тому же – грязные и седые. От них заразиться можно.
И велит своему Николаше приладить ко всем кастрюлям висячие стальные замки. Чтобы пищу, значит, на ключ запирать, пока варится без надзора на плите общего пользования. Бывало, прокрадется на цыпочках, отомкнет поскорее кастрюлю, соли-масла добавит и опять на запор.
Только это не помогло. Превратности продолжаются. Курицу, скажем, на огонь поставит и замочки повесит. Отпирает – дохлая кошка сварена в курином бульоне. Даже не ободранная, прямо в шкуре, с хвостом.
Ниночка – в амбицию. Ее тем временем другая соседка – Авдотья Васюткина – на свою сторону переманила. Образовался альянс. У Авдотьи с Кроваткиной личные счеты: Анчуткера никак не поделят. От Анчуткера у обеих детишки. Лешанята, значит. Вот и сражаются, врагини, за свою ведьмячью любовь.
Представляете картину? Кухня. Дым коромыслом. В дыму эти ведьмы раскачиваются, ухватив друг друга за космы. В лицо друг другу плюют на близком расстоянии. Нехорошие слова произносят очень отчетливо:
– Ведьма! Потаскуха!
– Сама ты ведьма! Куда сегодня ночью верхом на унитазе каталась?
Под ногами у них ребятишки синепузые вертятся. Норовят укусить за икры противоположную сторону. Маленькие еще, а зубастенькие, с коготками.
И тут же, представляете, Ниночка. Волосики разметались. Глазки горят, как лампочки от карманного фонаря. В руках – скалка, и сквозь разорванную рубашку ребрышки ее цыплячьи так ходуном и ходят, так и ходят».
Взять что-нибудь у соседей без спроса – как говорится, святое дело. Как-то раз одна из коммунальных жительниц, певица Эдита Пьеха, принимала у себя в гостях поклонника, космонавта Германа Титова. Приготовила миноги. Вроде вкусные. Однако же в последний момент выяснилось, что у певицы нет соли.
Не беда – ведь для этого и существуют соседи. Быстренько сбегала на кухню, быстренько разжилась солью, посолила. Космонавт смачно опрокинул рюмку водки – закусил деликатесом – и бегом в туалет. Хозяйка попробовала – и следом за ним.
Оказалось, что в соседской банке была вовсе не соль, а какое-то мощное моющее средство.
Пришлось закусывать обычным хлебом с маслом.
Грозой коммунальной кухни была поэтесса Марина Цветаева. Незадолго до гибели она проживала в московской коммунальной квартире на Покровском. Соседкой Марина Ивановна была преужасной. Сушила, к примеру, над общей плитой штаны сына Мура. Гостья Марины Ивановны поражалась:
«Кухня большая, светлая, пустая, чистая, деревянные полы. Над газовой плитой протянута веревка – и на ней мокрые синие, из “чертовой” материи брюки Мура. Обе штанины низко свисают над плитой, и с них капает прямо на кастрюли. Соседей никого не было.
Я робко заметила Марине, почему бы ей, чтобы не нервничать и не ссориться с жильцами, не повесить эти штаны к другой стене, где высоко под потолком были протянуты веревки и где брюки явно никому бы не помешали и не капало бы с них на еду. Ведь плита всем нужна!»
– Да, конечно, – отвечала поэтесса, – плита всем нужна, но ведь брюки над плитой высохнут скорее. Я их никуда не буду перевешивать.
Разумеется, соседи мстили, как могли. Снимали с плиты ее чайник и ставили свой. Насмехались над ней. А Цветаева плакала.