Рассматривает себя со всех сторон в трельяжик и нюхает духи “Персидская сирень” парфюмерного треста “Жиркость”. Так в те годы именовалось “ТэЖэ”.
– Приятные…
И душится. Почему-то за ушами.
– У нас в Рязани сирени мно-о-ого!
Потом большой лебяжьей пуховкой пудрит все лицо, а не по-дамски – один нос.
– Мы-то с тобой, два дурака, аптекарской ватой после бритья пудрились.
И расчесывает с наслаждением свои легкие волосы большим редкозубым женским гребнем из черепахи.
– Красота!.. Только в кармане его носить неудобно.
И кладет гребень на прежнее место».
Сергей Александрович ощущал себя в этих условиях, что называется, как рыба в воде. И только сближение с Айседорой Дункан переместило его из подобных проказливых объединений в особняк на Пречистенке.
Некоторое время проектирование именно домов-коммун было первоочередной задачей для советских архитекторов. Там, как правило, не были предусмотрены кухни – жители будущего должны были, не отвлекаясь от строительства коммунизма, пользоваться столовой. Общая прачечная, иногда детский сад. Минимум жилых квадратных метров и максимум общественных пространств. То, что удалось все же построить, – например, «Дом Наркомфина» в Москве, на Новинском бульваре, – потом долго и по большому счету безуспешно пытались приспособить под обычное жилье. В первую очередь, ясное дело, коммунальное.
Кто у аппарата? Общий телефон
Мы уже неоднократно здесь упоминали один из важнейших камней преткновения жильцов коммунальной квартиры – общий телефон. И все же посвятим ему несколько слов отдельно.
Один из полноправных и глубоко уважаемых участников коммунальной жизни – телефонный аппарат. Он был в общем-то похож на тот, который то и дело показывают в фильме «Покровские ворота». Ему обычно отводилось место в коридоре или же в прихожей – кто чем был богат. Более старые модели подвешивались, что заметно экономило коммунальное пространство. Модели поновее ставили либо на тумбочку, либо на комод, либо на специальную, в свою очередь, подвесную, полку. Часто к телефону была очередь.
Телефон был снабжен круглым диском – номеронабирателем. Сегодня это – горестный анахронизм, а меньше сотни лет назад подобный телефон считался символом прогресса. Не надо было крутить ручку вроде той, которыми укомплектовывают мясорубки и шарманки, вызывать загадочную «барышню», что-то ей долго объяснять. Естественно, в первую очередь такие телефоны появились в самых высоких кабинетах – совнаркомовских, партийных и т. д. Именно за круглый номеронабиратель их прозвали «вертушками». Слово сохранилось, правда в извращенном виде – сегодня «вертушкой» называют любой аппарат правительственной связи, даже если на нем вообще нет никакого номеронабирателя, один только российский герб.
Кнопочные же телефоны появились в СССР только в 1980-е годы, а значит, выходят за временные рамки нашего повествования. Поначалу номер состоял из одной буквы и нескольких цифр. При этом буква «З» отсутствовала – чтобы ее не путали с цифрой «3».
Число цифр постоянно росло, буква со временем отпала за ненадобностью. Кстати, произошло это лишь в 1968 году. Долгое время после этого в квартирах красовались буквенные телефоны, но сами буквы не действовали – можно сказать, что служили элементом декора. По столичным квартирам распространили листовки: «В 1968 году все буквы московских телефонов заменяются цифрами». И далее таблица: «так было» и «так стало». Вместо номера «К5 33 36» теперь следовало набирать «95 33 36». Вместо «Е1 33 36» – «61 33 36». Вместо «АБ2 33 36» – «122–33 36». И вместо «АВ5 33 36» – «135 33 36».
На этом таблица заканчивалась. Видимо, телефонные начальники решили, что четырех примеров достаточно для того, чтобы даже последний дурак понял, что номера набираются точно так же, как и набирались, только записываются по-другому. А если он дурак настолько, что не понял, то такому и по телефону говорить не следует.
А к завершению Большой коммунальной эпохи московские и питерские номера сделались семизначными, номера областных центров – пяти-шестизначными, а номера районных центров – четырех-пятизначными.
Телефон был генератором конфликтов – даже в большей степени, чем кухонные принадлежности. Неудивительно, ведь необходимость готовки, стирки и глажения все, за редким малохольным исключением, признавали, а необходимость рассказывать полчаса кряду подружке, как прошло романтическое свидание, многими почему-то ставилась под сомнение.
Кроме того, многие пользовались телефоном сразу же после посещения кухни или уборной, что делало этот девайс не особо приятным на ощупь, а то и на запах.
Однако терпели. Телефон был выходом за пределы коммуналки, к нему относились с придыханием, его берегли. По крайней мере старались беречь.
Осип Мандельштам писал о коммунальном телефоне:
И дальше, из того же самого стихотворения:
Часто рядом с телефоном клали городской телефонный справочник. Кстати, когда я в 1990-е жил в коммунальной квартире, у нас рядом с телефонной полочкой висела карта Москвы. Тоже очень удобно. Еще удобнее было, когда я, с разрешения соседей, провел себе вторую линию прямо в комнату. Увы, счастье быстро закончилось – то ли моя тогдашняя супруга что-то там не поделила насчет распорядка мытья кухонного пола, то ли очередные гости совершили что-то омерзительное – в любом случае, провод пришлось отсоединить.
Что в кастрюльках? Кухня
Геометрическим центром советской коммунальной квартиры был коридор с множеством дверей, ведущий в комнаты и, как правило, заканчивающийся кухней. Но логическим центром была та самая кухня, которая, в геометрическом смысле, пребывала в самой дальней части коммуналки.
Феликс Кандель писал в книге «Житие девятой квартиры»:
«После революции к Гребенщикову подселили соседей‚ уплотнив до бездыхания‚ оставив бывшему домовладельцу небольшую комнату‚ где он и затаился с законной супругой Верой Николаевной и со своими детками‚ чьи имена канули в Лету. Дом ветшал‚ ничей теперь дом‚ безликая жилплощадь‚ переполненная населением; на ремонт не отпускали денег‚ и оттого каждый подтек на потолке становился подтеком в сердце Гребенщикова‚ скол на кирпиче – рубцом на теле. В кабинете Гребенщикова поселился дворник Герасим (Степан‚ Петр‚ Николай), который так и остался дворником: с той же метлой‚ но без белого фартука. Герасим получал малые деньги – не разживешься‚ а потому сожительница его Агафья варила из костей студень‚ по многу часов подряд‚ чтобы посытнее да подешевле: вся кухня пропахла их студнем‚ стены обметало липучим свиным жиром. В комнате для прислуги обитала лифтерша Липа: воротившись с работы‚ чаи гоняла на кухне‚ из блюдца‚ с кусковым сахаром‚ взахлеб и вразгрыз. Полотер Мышкин‚ мужчина одинокий‚ тихий и усталый‚ занял половину перегороженной гостиной: жарил на примусе картошку с салом‚ пек оладьи-тошнотки на пахучем растительном масле‚ а было подозрение – на машинном. Вторую половину гостиной заселили чадолюбивые Фуксы: еврейская женщина Циля Ароновна готовила на кухне диковинную фаршированную рыбу и кнейдлах из мацы с гусиными шкварками. Жили и иные соседи‚ ныне позабытые‚ что варили себе немудреную еду‚ а к ночи развешивали на кухне белье. Сохли на веревках майки с трусами‚ вместительные лифчики‚ дамское белье густо-фиолетовых тонов; мужские подштанники провисали донизу‚ нагло задевая по лицу; тараканы шебуршились всласть вкруг помойного ведра. По утрам соседи наперегонки бежали в ванную‚ очередь выстраивалась в туалет: знай Гребенщиков‚ что ему предстоит‚ соорудил бы в квартире три кухни‚ четыре ванные комнаты‚ шесть унитазов.
Прелестная некогда Вера Николаевна имела столик на кухне‚ стиснутый с боков чужими тумбочками‚ отчего и страдала‚ не подавая вида. Дворник уже не заносил дрова по черной лестнице‚ кухарка не готовила на огромной‚ в полкухни‚ плите‚ и Вера Николаевна обучилась разжигать примус‚ наливая в него вонючий керосин‚ тыкая иглой в засоренную форсунку‚ проливая по кромочке ядовитый денатурат‚ часто-часто накачивая насосик‚ с содроганием ожидая взрыва‚ грохота с пламенем‚ чтобы кастрюлька взлетела к потолку и лапша обвисла на давно не беленных стенах. Но всякий раз беду проносило мимо‚ и к вечеру она оттирала до блеска чумазую кастрюлю‚ сальную сковородку‚ закоптелый чайник‚ проволочным ершиком очищала молочную бутылку: Вера Николаевна происходила‚ возможно‚ из немцев и чистоту блюла неукоснительно».