Воспоминания о детстве: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В детстве мы с Ромкой очень любили слушать всякие истории, особенно по вечерам при керосинке – это лампа такая была, осталась еще от бабушки, в нее вместо электричества керосин заливали. Папа говорил, свечей не напасешься. Электричества тогда мало давали, с девяти до пяти, по средам почему-то до четырех. Только по понедельникам до половины седьмого. Поэтому вечера мы коротали при керосинке.

Зимой было совсем тоскливо. Папа работал или читал газету в кресле. Мама вязала, Катька обычно что-нибудь учила про Юлия Цезаря или “Белеет парус одинокий…”. Иногда читала вслух толстые французские романы или английские. Мама слушала и вздыхала, стуча спицами, а нам с Ромкой было совсем не интересно. Чирикнутый спал в клетке на жердочке и громко храпел.

Мама никаких историй не знала, разве только про свою бабушку, как она шла по проспекту и чуть не угодила под царскую карету. Но мы все слышали эту историю столько раз, что она нам совсем надоела. Все равно это неправда.

Иногда мы проводили вечера у Паулины Ричардовны. У нее квартира была поменьше, вся заставленная мебелью, свободного места не было, только мебель и кошки. Целых три толстых пушистых котяры. Мы пили чай с земляничным вареньем, Чирикнутый орал на кошек, а Паулина Ричардовна вспоминала, как она в молодости жила в Петербурге. А еще они с мамой думали, где бы найти гувернантку. Но папа говорил, что нечего нас баловать. Тогда Паулина Ричардовна давала нам с Ромкой карамельки, они были очень твердые, с пыльной начинкой внутри, и выпроваживала нас из комнаты.

Мы брали керосинку и шли гулять по дому. Такие маленькие путешествия мы с Ромкой совершали довольно часто, особенно когда взрослые забывали о нашем существовании. На улице снежный буран, ветер воет в трубах, а на лестнице темно, как в погребе. Лифт поскрипывает где-то внизу, как чудовище, в своей клетке, слышно завывание ветра – жуть, да и только. Мы с Ромкой никогда этого ничего не боялись, почти, ну а если и побаивались немножко, то нам было все равно. А Ромка любил риск и всякие страхи, все время лез туда, где страшно, хотя сам боялся еще больше меня.

Лестница была круглая, вокруг лифта, уходила далеко вниз и терялась в темноте, как будто вела в подземелье. Мы с Ромкой даже так играли, будто спускаемся в подземное царство. Ступеньки были высокие и крутые, мы спускались по ним очень медленно, крепко взявшись за руки, словно шли по краю пропасти. Я держала керосинку, от нее по стенам прыгали огромные черные тени. Ромке спускаться было тяжелее, чем мне, он еще не научился переступать ногами поочередно, как взрослые, а ставил сначала правую ногу, затем к ней приставлял левую. Все эти наши странствия имели смысл. Мы вовсе и не думали таскаться вверх и вниз без толку.

Сперва мы шли к французу Луи, что жил под нами. Квартирка у него была полупустая, мебели мало, в некоторых комнатах совсем ничего не было, только пыльные комки катались по полу. Луи затапливал камин, а мы с Ромкой забирались на большой французский диван с высокой спинкой и глядели на огонь. Луи давал нам шипучую газировку и усаживался на краешке французского стула. Он покачивался из стороны в сторону, помешивая угли палочкой. Лицо его было оранжевое от огня, как морковка, нос красный, и кудрявая челка, зачесанная на бок, свешивалась со лба, будто тряпочка, тогда как в другие часы она весело подпрыгивала.

Луи бормотал на своем забавном русско-французском языке что-то о Париже, о Ницце, где он родился, о Тулузе, о Лионе, о Марселе, о каком-то маленьком городишке у моря. Из его сумбура без спряжений с трудом можно было выловить что-то путное, смутно напоминающее русский язык, но сразу было понятно, что он говорит о своей далекой Франции. Чаще всего он вспоминал о Париже. Тур Эйфель, по-нашему Эйфелева башня (мы с Ромкой видели ее на картинке), высоченная такая, почти до неба. Шанзелизе, Латинский квартал, Монмартр, Мулен Руж…

Мы с Ромкой, к сожалению, не могли с ним хорошенько поболтать, французского толком не знали, а Луи по-нашему ерунду какую-то бормотал. Но несколько слов мы выучили: мерси, мон дьё, ма шер, о-ля-ля, вуаля, се ля ви… А при встрече громко кричали в один голос: “Сова! Сова! Сова!” Ему очень нравилось, когда сову какую-то поминали.

Нам с Ромкой смешно было, что Луи уже такой большой и простые буквы не может толком выговаривать. Мы его иногда пытались научить, но это было трудно. А еще все ударения у него на последний слог падали во всех словах. Меня он звал Лили, а Ромку вообще как-то не понятно как. Ромка обижался и все время ему кричал, изо всех сил ударяя на первый слог: “Ромка! Ромка!”, правда, чаще всего у него выходило: “Хомка!” И очень Ромке странно казалось, что слова у Луи не изо рта вылетают, а из носа. Ромка говорил, что, видно, все французы так забавно устроены: рот открывают, а говорят носом.

Этажом ниже жил старый генерал в отставке. Ромка в нем души не чаял, потому что он все время рассказывал всякие истории о великих сражениях, битвах и о разных полководцах, царях или королях. Ромка был большой любитель таких историй. О Наполеоне, кстати, тоже генерал нам рассказал.

По вечерам он сидел в большом кресле у окна, курил трубку и рассказывал без остановки, описывая во всех подробностях ход сражения, участников, командиров. Иногда он вскакивал с места и принимался бродить по комнате вокруг мебели, кричал, махал руками, изображая, как одна армия идет на другую, как грохочут пушки; отдавал команды воображаемым солдатам. Ромка слушал, затаив дыхание, широко раскрыв глаза и разинув рот, будто кино смотрел.

Он мог бы сейчас лучше и подробнее описать все эти рассказы старого генерала. Меня они не очень интересовали, поэтому я слушала вполуха. Зато в моей памяти прекрасно сохранилась комната. Она была не похожа на все остальные комнаты в обычных квартирах. Мебель была какая-то необыкновенная. Сидели мы с Ромкой всегда на кровати, покрытой пушистым одеялом, похожим на шкуру какого-то зверя. Не было у этой кровати ни полога, ни спинок с вензелями, зато она могла складываться и раскладываться. Окно в комнате было большое, с широким подоконником, у окна висел гамак. В одном углу стоял штурвал, а над ним висела голова оленя с огромными рогами. На стенах в беспорядке громоздились полки с книгами. И книги все были очень-очень старые, а рядом с книгами лежали морские раковины, много раковин, и все такие красивые, разноцветные. Генерал давал нам послушать, как шумит в них море. А с потолка свешивались модели кораблей, они покачивались при сквозняке. Казалось, будто они сейчас уплывут.

Стены были заклеены географическими картами. Мы с Ромкой водили по ним носами, играя в путешествия: из Африки в Южную Америку, потом в Антарктиду или в Австралию, до севера мы обычно не дотягивались. Кроме карт на стенах висели шпаги и сабли, был даже один меч. Старый генерал говорил, что этот меч найден в Англии и принадлежал какому-то древнему королю.

Еще там висели всякие старые револьверы и охотничьи ружья. Генерал был охотником, иногда в своих рассказах он внезапно переключался на охоту. Сначала армия идет в бой, и вдруг это уже не армия, а волки, лисы, медведи, зайцы, рыси бегут по лесу и всякие другие звери. На полу вместо ковра лежала медвежья шкура, и шкуры зверей помельче висели на стенах.

Ромке генерал подарил морской кортик. Ромка не расставался с ним ни на минуту и неутешно рыдал потом, когда мама в целях безопасности отняла у него кортик и отдала обратно генералу.

Пока я клевала носом, Ромка рассказывал о своей собственной армии и жаловался, какая она никудышная: пушек мало, солдаты – трусы и дезертиры, лошадей кормить нечем. Генерал внимательно слушал, пуская кольца дыма в окно, и посмеивался в седую бороду.

В нашем доме было много и других обитателей. Например, госпожа Блестяшкина. Она была знаменитой актрисой и занимала весь второй этаж. Госпожа Блестяшкина жила вместе со своей дочерью Камиллой, уже очень взрослой. У нее был еще сын Альберт, но он уплыл в Нью-Йорк на белом пароходе и там женился на американке. Госпожа Блестяшкина его прокляла и вычеркнула из своей жизни.

Мы с Ромкой очень любили бывать на втором этаже. Мне всегда эта квартира казалась дворцом, потому что я в то время еще не видела ничего более восхитительно-блестящего. Разве что только театр, но в театре мы бывали редко.

Каждый вечер в больших светлых залах собирались гости. Они пели, ели, танцевали. Мы с Ромкой, когда забредали туда, видели только одни ноги в черных брюках и начищенных до блеска ботинках и разноцветные, кружевные в складках подолы платьев. Только иногда с высоты к нам спускалось какое-нибудь красивое лицо, обрамленное бриллиантами, и восклицало: “Какая хорошенькая маленькая девочка! Какой чудный малыш!” Нам с Ромкой это не нравилось.

Огромные залы ярко блестели, в каждом углу возвышались золотые канделябры со свечами, на полу лежали мягкие ковры, зеркала были от пола до потолка, дубовые шкафы и серванты со столовым серебром и фарфором подпирали стены. Огромные окна с бархатными портьерами, огромные хрустальные люстры на потолках, мраморные камины почти в каждой комнате, две ванны. Диваны и кресла бархатные и мягкие-мягкие. Паркет блестящий и гладкий, как каток.

Госпожа Блестяшкина нас с Ромкой любила. Она угощала нас шоколадными конфетами и пирожными. Потом она учила меня спрягать французские глаголы и играть на пианино. Мне, конечно, больше нравилось есть пирожные. Ромку она почему-то любила меньше, только гладила его по голове, когда он попадался ей на глаза.

Люди в доме жили самые разные. Бедные и богатые, худые и толстые, умные и глупые, счастливые и неудачники. Одним везло, другим не везло, у одних квартира была больше, у других меньше, у одних денег было больше, у других совсем не было. Был даже один мелкий воришка. Он очень быстро бегал и играл на губной гармошке. У него ничего не было своего. Все краденое, все до последней мелочи. Папа говорил, что он сам себя украл. Ромка даже был уверен, что он и нос, и уши, и руки, и ноги тоже у кого-то стащил. Потому что одна нога у него была длиннее другой, одно ухо торчало, другое нет, правый глаз был зеленый, а левый голубой, нос большой и курносый, и все время этот нос лез туда, куда его не просят, вынюхивал, что где происходит. И губа у него была заячья. А руки такие ловкие, цепкие, каждую минуту искали, где бы что стащить. И все тащили, что плохо лежало.

Вот только детей в доме было мало, вернее, кроме нас с Ромкой, их вообще не было. Разве только Асенька, но она была почти Катькина ровесница, вот только в гимназию почему-то не ходила, всегда носила одно и то же платье до пят, и коса у нее тоже всегда была жутко растрепанная. А два близнеца с шестого этажа вовсе не считались. Они беспрерывно орали и слюни пускали. Целыми днями только и делали, что лежали в кроватке. Поэтому играть нам с Ромкой было не с кем.

В нескольких шагах от нашего дома на углу большого перекрестка стоял магазин “Детский мир”. Это было самое замечательное место на свете, даже лучше, чем кафе с мороженым. Во-первых, потому что не надо было переходить дорогу, чтобы туда попасть. Во-вторых, этот магазин был набит игрушками. Целые горы самых разных игрушек. Много-много-много! Они стояли на полках, на прилавке, висели под потолком, на стенах, и посреди магазина и под прилавком тоже их было припрятано невообразимое множество. Игрушки распиханы и рассованы по всем углам.

Мы с Ромкой любили ходить туда даже больше, чем в кино. Ведь можно было входить бесплатно и таращиться на все эти чудеса сколько угодно, и в руки брать давали, вот только нельзя их было взять и все сразу унести домой. Мы могли просто смотреть на игрушки и все, потому что они нам не принадлежали, а принадлежали хозяину магазина, уже седому старичку с орлиным носом, на котором гордо восседало крошечное блестящее пенсне. Старичок этот был игрушечным мастером. Он сам все эти игрушки делал и чинил, если они вдруг ломались. Вообще-то он еще чинил часы по совместительству и бинокли.

В этом магазине была всего одна витрина, но зато большая, почти во всю стену. Это была самая замечательная, самая красивая витрина во всем городе. Бывало, пойдем мимо, да так и уткнемся в нее носами и стоим час, и два, и три, и целый день могли простоять. Никто не мог нас оттащить от этой витрины. Особенно красивой она была в Новогодние праздники. В это время все витрины в городе – чудные картинки, но по сравнению с витриной “Детского мира” остальные ничего не значили.

Я помню ее так точно, до мельчайших подробностей, как будто видела минуту назад. В центре Ромкина мечта – железная дорога. Она занимала большую часть витрины и выглядела как целый крошечный мир. Орава мальчишек часами стояла, прильнув к стеклу; несколько пар восхищенных глаз глядели сквозь снежный узор, как поезд мчится по серебристым рельсам вдоль зеленых лугов Швейцарии, через Альпы в Париж, вот он проезжает под Эйфелевой башней, едет в Лондон – трезвонит Биг Бен. Дальше Дрезден, Прага – маленькие домики с разноцветными черепичными крышами. Петербург – корабли. Венеция, Рим, Афины, египетские пирамиды, древние развалины, дремучий лес, замки королей, горы… Этот маршрут я помню наизусть, к сожалению, лучше, чем таблицу умножения. А старичок поглядывал из-за прилавка на мальчишек и тихонько посмеивался: он прекрасно знал, что родители никогда не смогут купить им эту железную дорогу на Новый год.

А такая была замечательная железная дорога! Совсем как настоящая. Паровоз с большой трубой, из которой шел настоящий дым, и тремя вагонами: пассажирский, спальный вагон и вагон-ресторан. Темно-синий поезд с серебристыми колесиками несся по рельсам, пыхтя и подпрыгивая. На каждой остановке он давал гудок перед отправкой. Крыша у вагонов откидывалась, а внутри сидели маленькие человечки-пассажиры, совсем как настоящие. Правда, когда их начинали внимательно разглядывать, они, хитрюги, сразу замирали. Но пока поезд мчался по рельсам, человечки, конечно, оживали и шли в вагон-ресторан.

Разумеется, железная дорога была не единственная Ромкина мечта. Он еще мечтал о самолете. Там на витрине был один, он висел под потолком, широко расправив крылья, и время от времени бился носом в стекло, порываясь взлететь. Самолет был белоснежно-серебристый, пропеллеры у него вертелись, мотор тарахтел, в руках он так и дрожал – стремился в небо. Самолет этот мог летать ничуть не хуже настоящего. Старичок нам с Ромкой показывал, как он летает.