– Никак, это ты, Анна?
– Я и есть. Замучилась вот с быками, никак не везут… Чистое горе…
– Откель едешь?
– С мельницы. Нагрузили рожь, быки не стронут с места.
Плевое дело Арсению поддевку с плеч смахнуть, на руки бабе кинул, смеется:
– Подсоблю выехать, магарыч будет? – норовит в глаза заглянуть.
Баба в сторону их отводит, платок надвигает.
– Помоги, за-ради бога!.. Сочтемся…
Двадцать седьмой год Арсению, и силенка имеется. Шесть мешков вынес на пригорок. Потный, спустился в балку. Присел на арбу, переводя дух.
– Ну как, про мужа не слыхать?
– Какие из-за моря, от Врангеля, вернулись казаки, гутарили, что помер в Туретчине.
– Как же жить думаешь?
– А все так же… Ну, надо ехать, и так припозднилась. Спасибо за помочь, Арсений Андреевич!
– Из спасиба шубы не выкроишь…
Улыбка примерзла на губах у Арсения; минуту молчал, потом, перегнувшись, левой рукой крепко захватил голову в белом платке, прижался губами к губам, дрогнувшим и прохладным, но щеку до стыда, до боли ожгла рука в колючих мозолях, вырвалась Анна, оправляя скособочившийся платок, захлебнулась плачущим визгом:
– Стыда на тебя нету, паскудник!
– Ну, чего орешь-то? – спросил Арсений, понижая голос.
– Того, что мужняя я! Зазорно! Другую сыщи на это!..
Дернула Анна быков за налыгач, крикнула от дороги – а в голосе слезы:
– Все вы, кобели, одним и дышите!.. Да ну, цоб же, проклятые!..
Сады обневестились, зацвели цветом молочно-розовым, пьяным. В пруду качаловском, в куге прошлогодней, возле коряг, ржавых и скользких, ночами хмельными – лягушачьи хороводы, гусиный шепот любовный да туман от воды… И дни погожие, и радость солнечная у Арсения, председателя качаловского коллектива, оттого, что земля не захолостеет попусту (трактор есть), – а вот ущемила сердце одна сухота, и житья нету… На третьи сутки встал раньше кочетов Арсений, вышел к ветряку на прогон и сел возле скрипучего причала. Пусть назавтра судачат бабы, пусть ребята из коллектива будут подмигивать на него ехидно и смеяться за глаза и в глаза – лишь бы увидать ее, лишь бы сказать про то, что с тех пор, как осенью, во время молотьбы, вместе с нею на скирду вилами бугрили черно-былый ячмень, и работа, и свет белый не милы ему… Издалека заприметил белую косынку.
– Здравствуй, Анна Сергеевна!
– Здравствуйте, Арсений Андреевич.
– Сказать тебе хочу словцов несколько.
Отвернувшись, завеску сердито скомкала.
– Хучь бы людей-то посовестился!.. Каки-таки разговоры на прогоне?.. Перед бабами страмотно!..
– Дай сказать-то!
– Некогда: корова в кукурузу зайдет!
– Погоди!.. Просить буду, как смеркнется, приди к ольхам, дело есть…
Голову в плечи вобрала, пошла, не оглядываясь.