Подвиг на Курилах: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Кобзарь Иван Андреевич, 1915 года рождения, национальность — украинец, соцположение — крестьянин, образование 7 классов. В РК ВМФ с 1937 года, младший сержант, кандидат в члены ВКП(б) с марта 1939 года, кандидатская карточка 266627, на заседании парткомиссии тов. И. А. Кобзарь присутствует.

Рекомендуют: Товарцов Степан Николаевич, Гольтенин Михаил Васильевич, Афанасьев Иван Федорович.

Первичная партийная организация приняла тов. Кобзаря в члены ВКП(б), как отличника боевой и политической подготовки, дисциплинированного воина, вполне достойного быть членом большевистской партии.

Постановили: утвердить решение партийной организации подразделения. Принять тов. Кобзаря И. А. в члены ВКП(б)».

(Из протокола заседания партийной комиссии).

…Незадолго до высадки десанта на Курилы Кобзарю удалось побывать в городе. Откуда ему было знать, что в последний раз пересекает эту широкую площадь, последний раз любуется привольно и широко раскинувшейся Авачинской бухтой…

Как зачарованный стоял он у самого края отвесного обрыва, где перед ним была видна как на ладони — вся бухта.

По ней сновали юркие посыльные суда, неторопливо отходили от причалов тяжелогруженые океанские пароходы, у длинных деревянных пирсов, как стая гончих, притаились стремительные катера с совками торпедных аппаратов, вытянутых вдоль низкосидящих бортов.

Небо высокое, чистое, на нем ни облачка, ни тучки. И под стать ему море, спокойное, неподвижное. Ветви низкорослых камчатских березок, которыми засажен приморский сквер, как солдаты в походном строю, не шелохнутся. Снеговые вершины Вилючинской сопки вроде огромной сахарной головы, у подножия которой зеленые заросли.

Диковатая красота приморской природы! Город, вставший, как часовой, на самом краю советской земли…

Потом, уже на переходе, Иван Кобзарь чаще всего вспоминал почему-то тот отвесный обрыв над морем и спокойную, величавую Авачинскую бухту.

Три головных десантных корабля с бойцами первого броска, среди которых находился и старший сержант Иван Кобзарь, повернув к острову Шумшу, уменьшили ход до самого малого. Тихо, с приглушенными моторами скользили они по зыбкой воде пролива.

И вот под днищем зашуршала галька.

Десантники бросились в воду, быстро достигли берега, а там стали быстро продвигаться в глубь острова. Надо было воспользоваться всеми преимуществами внезапного нападения.

Пробиваясь через заросли кедрача, спотыкаясь о кочки, продвигался вперед Иван. С внутренней стороны фланелевки, слева, он пришил специальный карман из крепкой холщовой ткани, в котором хранил партийный билет. И теперь они не разлучались: он и самый важный для него документ.

Внезапно грохнул залп береговых батарей. Все заволокло дымом. Отступающие самураи побежали к склонам высоты над бухтой.

Кобзарь потерял счет времени. Он не знал, сколько прошло, час или целые сутки с той минуты, как ступил на каменистый берег Шумшу. Рядом бежали товарищи навстречу бьющим из кустарника, из-за покатых валунов пулеметным очередям, падали, пережидая пока спадут земляные фонтаны, поднятые близкими разрывами мин и снарядов. Потом снова устремлялись вперед. Пот заливал их глаза, ныли колени, разбитые о каменистую крошку, но никто не думал останавливаться, чтобы передохнуть.

Вот и настал час Ивана. Тот, о котором думал он всякий раз, слушая или читая сводки Советского информбюро. Его братья — Антон, Василий, Григорий почти с первых дней войны были на фронте. На Антона пришла похоронка… Васе и Грише посчастливилось дожить до светлого дня Победы. Мать рассказывала Ивану в письме, что соседки ей говорят: «Не гневи бога, Анастасия Федоровна, из четырех сыночков трое живы-здоровы».

«…Какой замечательный у нас народ! Если у тебя нет родителей — обратись к народу, найдешь тысячи отцов и матерей. Если нет у тебя братьев и сестер — обратись к народу, сотни и тысячи братских рук протянутся к тебе. Если у тебя несчастье, обратись к народу, он тебя утешит и сделает счастливым. Разве такой народ можно победить?! Нет!»

Так писал Иван Кобзарь Василию Кобзарю. Братья думали одинаково.

«Дорогой брат! Поздравляю тебя с историческим событием в нашей стране — Днем Победы над фашистской Германией! Сколько радости и гордости было у нас, когда мы услышали долгожданное слово „победа“. Это даже трудно описать. Мне только обидно, что я далеко от этих исторических событий.

Ну, ничего. Куда партия пошлет нас, там мы и должны стоять на боевом посту. Было время, когда лучших воинов отбирали на Дальний Восток, так как здесь был самый заядлый враг. Да он и сейчас коварный и хитрый. Хорошо бы за одно рассчитаться и с ним. Заверяю тебя, дорогой брат, что, если придет этот час, я с честью выполню свой долг»…

Только так и не иначе рассуждал Иван Кобзарь.

Он, как и большинство десантников, знал о войне по книгам, по кинофильмам да по рассказам фронтовиков, с которыми довелось встречаться. Но все это ни шло ни в какое сравнение с тем, что пришлось испытать уже в первые часы боя.

Кобзарь и сам не мог бы объяснить, почему он во время вражеского обстрела избрал для укрытия именно этот колючий кустарник. Наверное, сработали полученные на тактических занятиях навыки, а может, сказался могучий инстинкт самосохранения.

Кустарник, за которым выдолбил Иван неглубокий окопчик, был жестким, как проволока, со скрученными спиралью свирепым океанским ветром ветками. Листья узкие и острые, словно ножи.

«Сама природа построила здесь заграждения, — невесело размышлял Кобзарь. — Попробуй пробиться через такой кустарник, кровью изойдешь».

Поначалу ему казалось, что он один залег под этой колючей изгородью. Но затем, осмотревшись, увидел, что справа и слева от него за невысокими брустверами окопов притаились другие десантники. А немного позади оборудовал свой наблюдательный пункт командир роты.

Рядом с командиром находились связные взводов и ординарец. Этого ординарца Иван знал еще по Петропавловску. Звали его Васей, у него было смешное прозвище: «Вася, ты меня уважаешь?» Служил Вася на тральщиках, роста был небольшого, жилистый и такой подвижный, что никогда ему не сиделось на месте. Кроме того, он был очень обидчивый. Все ему казалось, что товарищи относятся к нему не очень серьезно. Поэтому, очевидно, то и дело спрашивал:

— Ты меня уважаешь?