Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 2, том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А чего вы смотрите, клеймите и этот. Ладно, мы с Дальлеса за них ничего не получим, так пусть хоть Дальлес с японцев получит.

Борис и Фёдор переглянулись и, недолго думая, заклеймили и весь этот штабель, а в нём было не меньше трёхсот штук стоек. Так как они до этого бракованные стойки не измеряли, то пришлось им одновременно с клеймением их и перемерять.

Придя домой, они рассказали о своей проделке Дмитриеву, тот, в это время усиленно потчевавший японца водкой и жареной свининой с квашеной капустой, поданной им Марьей, только молча кивнул головой. Затем сказал:

— Фёдор, у тебя почерк красивый, там на столе лежит бланк акта, привезённый господином Цукамурой, заполни его, включи в него все сданные стойки.

Слово «все» он подчеркнул.

Ребята поняли. В течение нескольких минут Борис подсчитал объём бракованных стоек и прибавил его к ранее приготовленному по двум прежним штабелям, это количество и было включено в акт.

Ни Борис, ни Фёдор и не догадывались, что их махинация тоже не была внезапной: совет заклеймить бракованный штабель они, хотя и получили от Замулы, но инициатором его был Дмитриев. Ребятам было и невдомёк, что ведь в контору они уже дали сведения о заготовленных стойках без брака, а японцу-то сдали с браком.

Много позже выяснилось, что японец был прекрасно осведомлён о том количестве, которое подлежало сдаче, и добавку за счёт бракованных стоек разрешил сам, заплатив Дмитриеву за них половинную стоимость. Конечно, всё это делалось с ведома, а может быть, и по прямому поручению Шепелева. Это на их языке называлась «коммерция», от неё имели выгоду и Шепелев, и Дмитриев и, по всей вероятности, японец.

Но вернёмся к рабочему дню Бориса.

После окончания работы на складе и подсчёта документов, а с началом погрузки и заполнения железнодорожных накладных, и выписки счетов грузчикам, примерно около 5–6 часов вечера, оба парни освобождались и тут же бежали выполнять свою комсомольскую работу. Один собирал свой оркестр, а другой мчался к уже ожидавшим его пионерам.

Хотя официально сборы отряда проходили один раз в неделю по воскресеньям, работы с пионерами хватало на каждый день: то нужно было помочь им написать газету, то разучить какое-нибудь физкультурное упражнение, которое одно звено решило продемонстрировать на очередном сборе, то разучить какую-нибудь новую песню, то, наконец, пойти к кому-нибудь из родителей и постараться убедить их отпустить свою дочь или сына в пионеры, то провести беседу со старшими пионерами, которых к Новому году собирались принять в комсомол, то… Словом, работы на каждый день находилось много.

Очень много хлопот вызвал вопрос о приобретении галстуков и костюмов. Ведь даже и речи не могло быть о том, чтобы всё это возложить на родителей: стоило об этом только заикнуться, как в половине семей запретили бы детям быть в пионерах. Нужно было всё это каким-то образом приобрести самим. И если бы не помощь секретаря партячейки Емельянова и комсомольской — Хужего, то пионеры Новонежина так бы и не имели ни галстуков, ни формы. Эти двое сумели вытребовать необходимый для галстуков материал в кооперативе, а учителя добровольно и, конечно, бесплатно их сшили. Сельсовет на свои средства приобрёл во Владивостоке ребятам красное знамя, но ни на форму, ни на горн, ни на барабан денег не хватило. Пришлось вожатому — Борису приложить смекалку. Как он вышел из этого положения, мы потом узнаем.

Работа в отряде занимала ещё два часа, а часов в 8 вечера начинались комсомольские дела: собрания, занятия в политкружке, репетиция драмкружка, подготовка стенгазеты, — всё это занимало весь вечер часов до 12 ночи.

В воскресный день обязательно устраивалось что-нибудь или в избе-читальне, или в школе, служившей клубом. С появлением Клавы Семёновой драмкружок заработал с бурной силой, каждую неделю ставилась новая пьеса. Это был не Мольер, как когда-то практиковалось в Шкотове. Теперь в распоряжении молодёжи появилось множество коротеньких, далеко не высококачественных в литературном отношении пьес, но они отвечали тем злободневным вопросам, которые возникали ежедневно. В этих пьесах бичевались попы, кулаки, капиталисты, Чемберлен. Самодеятельные постановки призывали к немедленной всемирной революции и, несмотря на скудость реквизита и несовершенство грима и костюмов, несмотря на плохое знание актёрами своих ролей (спектакли шли часто после двух-трёх репетиций), несмотря на то, что большинство исполнителей с актёрским мастерством было в явных неладах, пьесы эти воспринимались зрителями горячо. Маленький школьный зал всегда был переполнен, и всё действие, и особенно какой-либо трюк или забавная сцена, сопровождались громким хохотом и бурными аплодисментами. На эти спектакли приходила не только молодёжь, но и многие пожилые крестьяне.

Не всем на селе они доставляли удовольствие: были на окраине Новонежина пара домов, в которых жили две ещё не очень старые вдовушки. До образования комсомольской ячейки очень часто вечера свои молодёжь проводила у них, от чего они имели немалую выгоду, продавая самогон и взимая плату за пользование их помещением. После посиделок некоторые пары оставались и ночевать, это приносило дополнительный барыш. Теперь обе женщины терпели сплошные убытки. Правда, и сейчас, после вечеров в школе, находились любители выпить и провести ночь с податливыми девчатами, но таких было сравнительно мало.

После спектаклей в школе устраивались почти всегда танцы. Как правило, танцевали под оркестр, созданный Фёдором Сердеевым. Принимал участие в этом оркестре и Борис. В школе имелась маленькая старая фисгармония, она-то и служила инструментом для Алёшкина. Федя играл на мандолине, его сестры на балалайках, несколько ребят и девчат на гитарах, — в общем, получался довольно солидный оркестр, музыка которого разносилась далеко по сельским улицам.

Иногда школьное веселье прерывалось появлением в зале заведующего школой Александровича. Он преподавал математику и был очень квалифицированным учителем, но страдал существенным недостатком — запоями, и в эти периоды был не в себе. Появление его в таком виде среди танцующих вызывало всеобщую панику, и все немедленно расходились, а он продолжал бушевать в пустой школе. Обычно его супруга, тоже учительница, преподававшая литературу, мужа в это время домой не пускала, запираясь на все возможные запоры, и места для проявления своего характера, кроме школы, у него не оставалось.

Этот недостаток Александровича давно уже был известен в уездном отделе народного образования. Но найти заведующего для довольно отдалённой сельской школы было непросто, а в период между запоями Александрович со своими обязанностями справлялся неплохо, его и терпели.

Он не играет какой-либо заметной роли в нашем рассказе, жена его тоже, но так как она была сестрой одной из учительниц, близко знакомых с матерью Алёшкина, мы и решили о нём рассказать.

Его жена происходила из многочисленного семейства Михайловых, а её сестра Ирина служила в той же школе, где и Анна Николаевна, и состояла в той же комсомольской ячейке, в которой в своё время состоял и Борис.

Ирина — худая, близорукая, веснушчатая девушка, постоянно носившая пенсне, хотя и была начитана и интеллигентна, всем своим видом так походила на тех классных дам, которых Боря насмотрелся за свою жизнь у бабуси, что при одном взгляде на неё его передёргивало. Он ещё хорошо помнил классных надзирателей; от гимназисток, с которыми часто виделся, знал, что такую же роль в их жизни играли и их классные дамы, и невольно проникся к этим женщинам какой-то необъяснимой неприязнью. Так было и тут, хотя, пожалуй, кроме внешнего сходства, у бедной Ирины ничего общего с классными дамами не было. А его мачеха вдруг, то ли испугавшись чрезмерной влюбчивости своего пасынка (о его победах над шкотовскими девчатами уже стали бродить сплетни по селу), то ли по какой другой причине хотела, как можно скорей, остепенить его, а, следовательно, женить, и наиболее подходящей невестой считала Ирину Михайлову. Та, кажется, против такого родства не возражала так же, как и её родные. Отец Ирины, фельдшер, умер перед революцией, оставив жену с шестью детьми в довольно беспомощном состоянии. Старшую дочь сумели выдать замуж сперва за офицера, а после того, как тот сбежал, за учителя Александровича, следующая, Ирина, была на выданье и пристроить её за сынка учительницы тоже бы неплохо, — так, очевидно, рассуждала мать Ирины, и именно поэтому между семьёй Михайловых и Алёшкиных завязались довольно дружеские отношения.

Кстати сказать, именно через них младшие братья Бориса познакомились с ребятами Пашкевичей, недавно вернувшихся с севера (Пашкевичи находились в близком родстве с Михайловыми).

И вот, стремясь осуществить свои матримониальные намерения, Анна Николаевна при каждом появлении Бориса в Шкотове старалась затащить к себе и Ирину Михайлову. Та, узнав от матери, да догадавшись и сама, была не прочь как следует познакомиться с Борисом, а может быть, и выйти за него замуж. Правда, он был моложе её почти на два года, и в это время, когда шли все эти комбинации, ещё имел неполные 18 лет, но всего через несколько месяцев уже мог жениться.

Обо всех этих поползновениях на его свободу Борис даже и не подозревал, он, конечно, ни о какой женитьбе и не помышлял, он был ещё слишком юн и ветренен для этого. Кстати сказать, и все слухи, которые распространялись про него в Шкотове как об очень распущенном юноше, по существу, не имели под собой никакой почвы и, если он и позволял себе некоторые вольности при обращении с девчатами села, так такие же вольности позволяли почти все парни его возраста.

Тут, скорее, надо сказать, что его активная комсомольская деятельность, постоянное участие во всяких спектаклях, карнавалах, шествиях и т. п., в которых в то время не было недостатка (а он вместе с другими готовил и организовывал их), сослужили ему не очень-то завидную службу среди более взрослых жителей села. Вот кем-то и был пущен слух, что Борька Алёшкин — чуть ли не закоренелый развратник.

Конечно, его мать этим слухам не верила, но всё же, видимо, немного опасалась, как бы за ними не было кое-какой правды. Отсюда и исходило её стремление поскорее Бориса приструнить женитьбой.

Он первое время как-то не обращал внимания на то, что с его приездом почти тотчас же появлялась в доме и Ирина Михайлова, а мать, стоит ему только появиться, сейчас же посылала Люсю к Михайловым за Ириной, якобы необходимой ей по каким-то школьным делам. При появлении Ирины мама старалась оставить их наедине.

Борис уже довольно давно знал Ирину, ведь на курсах учителей она училась вместе с Милой Пашкевич и даже была в том отряде ЧОН, которым довелось командовать Борису, поэтому, оставшись как-то с ней в комнате наедине, он решил выспросить её о Пашкевичах.

— Милка-то Пашкевич? Так это же моя двоюродная сестра, наши мамы сёстры. Они уезжали куда-то на север на заработки, а Милка здесь одна оставалась доучиваться. Теперь вот все вернулись, кажется, так ничего и не заработав. Семья у них большая, а отец — пьяница. Им трудно живётся.

В её словах было не столько сочувствия к несчастью родственников, сколько презрения и сожаления о том, что именно у неё могут быть такие родственники.