— Почему ты не позволил мне закрыть окно? Ведь она же способна забраться сюда через приоткрытый ставень.
— Не способна, — уверенно возразил он. — Тебе нечего бояться. А окно в моем жилище должно быть приоткрыто всегда, невзирая на зимнюю стужу. Распахнутый ставень, это условный знак, если хочешь, сигнал, но к тебе или к ней это не имеет никого отношения, — он кивнул на дверь, имея в виду ту, которая осталась за порогом.
— К тебе кто-то должен прийти? — я заметил, что в мастерской все убрано и выметено, будто в ожидании гостя. Не хотелось становиться лишним или обузой для того, с кем я едва знаком.
Марсель покосился на окно, словно в надежде на некое тайное знамение, и, не увидев такого, понуро отвел взгляд.
— Я ждал одного друга, — с грустью вздохнул он. — И, скорее всего, ждал напрасно, сегодня слишком тихая ночь.
— Тихая ночь? — переспросил я, мне из-за Даниэллы и начинающейся метели она таковой не казалась. — А ты что-то особенное надеялся услышать?
— Шелест крыльев, — Марсель мечтательно и в то же время горько усмехнулся, невозможно было понять, фантазирует он, как и положено художнику, или говорит серьезно.
— Это все твои работы? — как только страх прошел, внимание стало отвлекаться на обстановку вокруг, на чудесные фантастические картины. Я никогда не видел ничего подобного, но с первого взгляда смог бы назвать всю эту живопись невообразимо прекрасной.
— Располагайся, как дома, — учтиво предложил Марсель. — Только не трогай те картины, что стоят справа, краски на них еще не высохли.
— Ты работаешь на заказ? Я хорошо заплачу, если ты нарисуешь что-то подобное для меня, — зачем мне сейчас была нужна картина, я сам понятия не имел, наверное, мне просто хотелось сохранить и унести с собой хоть малую частичку всей этой красоты.
Услышав предложение, которое другому художнику показалось бы заманчивым, Марсель почему-то виновато потупился.
— Прости, но сейчас я работаю на одного-единственного заказчика, — извинился он, упорно пряча от меня глаза, будто в его взгляде можно было прочесть о чем-то таком, о чем никому постороннему не следует знать.
— На кого же ты работаешь, уж не на самого ли дьявола, что так боишься ему изменить? — с досады сболтнул я, и подумал, что мог бы и попасть в точку, если бы имел дело с таким же малодушным человеком, как я сам. Но Марсель был другим, он бы не соблазнился туманным обещанием колдовского богатства и силы.
— Нет, я пишу все мои картины для ангела, — тут же с легкостью парировал он, и опять я не смог догадаться, хочет ли он просто отшутиться или говорит вполне серьезно. Наверное, талантливый мальчишка, действительно вообразил себе, что рисует все это для ангела на заказ.
— Как же ты должен любить своего ангела, раз создаешь для него такое великолепие, — я устало опустился на краешек кровати и прикрыл отяжелевшие веки. В компании с Марселем я чувствовал себя в безопасности и, как это ни странно, в тепле, хотя из окна дул сквозняк. Наверное, меня, как по волшебству, согревает его душевная теплота. Я усмехнулся собственной мысли.
— Я не потревожу тебя и постараюсь не мешать, — пообещал я. — Буду спать на полу, если ты позволишь.
— Можешь спать, где хочешь. Все равно я привык работать ночи напролет.
— И ночи напролет кого-то ждать, — добавил я про себя, но вслух этого, естественно, говорить не стал. Зачем лишний раз бередить ту рану, которая, по всей очевидности, и так не дает Марселю покоя.
Возможно, сейчас Даниэлла ходила у нас под окнами, царапала дверь и злилась. Как странно, наверное, выглядит дама в легком элегантном наряде, которая, не ощущая ни холода, ни усталости, ходит по снегу перед чьим-то домом и кидает дикие взгляды на приоткрытое окно. Она, должно быть, хотела растерзать и меня, и Марселя, но сил для этого не имела.
Как хорошо, что я нашел участие и понимание хотя бы в этом странноватом, грустном юноше. Раньше я чувствовал, что схожу с ума, ведь мне никто не верил, никто не догадывался, что меня преследует призрак, друзья готовы были счесть меня безумцем. А с Марселем я мог бы всего лишь поговорить о своей беде, услышать всего несколько слов сочувствия и тут же ощутить облегчение.
У меня будто гора с плеч свалилась. Теперь я чувствовал, что в своем горе не одинок. И мне оказал моральную поддержку не какой-то там бездарный актер вроде Жервеза или охочий до прибыли Паскаль, а по-настоящему одаренный живописец, почти гений. Чем дольше я смотрел на его картины, тем сильнее убеждался в том, что Марсель гениален. Те ангелы, которых он себе представлял, оживали на его полотнах и были неописуемо красивы. Как странно, что в чердачной крошечной мастерской живописца я нашел целый сказочный мир. Здесь не было книги колдовства, не было драконьих кладов, но неизменно присутствовали иная сила и другое богатство. Картины Марселя сами по себе были сокровищем, а его тонкие изящные пальцы, усердно трудящиеся над полотном, хоть и не обладали сверхъестественной силой Эдвина, но казались по-настоящему могущественными. Силен тот, кто смог сотворить все это. Я наблюдал за тем, как под кистью Марселя рождается новая картина, и его искусство казалось мне волшебством.
— Знаешь, я умею колдовать, но мне кажется, что на самом деле колдуешь ты, — после долгих безрезультатных попыток заснуть обратился я к Марселю.
Ну, вот роковое признание сделано, я назвал себя чуть ли не проклятым, чародеем, но Марсель даже не вздрогнул. Действительно, его чистосердечию нет равных, раз он готов спасти любую заблудшую душу.
— Ты не веришь мне? — стал допытываться я, быть может, он считает, что я тоже фантазер и только поэтому не зовет на помощь и не крестится в присутствии последователя злых наук.
Марсель смешал какие-то удивительно сочные, блестящие краски на палитре и только после этого бесстрашно признался.
— После всего того, что произошло сегодняшней ночью, я бы удивился, если б ты начал отрицать свою причастность ко всем этим колдовским явлениям.
— Как ты можешь оставаться таким добрым, ведь я лгун, я не предупредил тебя о том, что сам во всем виноват, когда там, на улице, попросил твоей помощи.
— Ты был бы лицемером только в том случае, если б сейчас стал утверждать, что не веришь ни в какое колдовство, считаешь такое явление вообще невозможным.
— А ты разве не считаешь его невозможным?
— Я видел столько необычных вещей, что оставаться скептиком уже не могу.