Анатомия предательства, или Четыре жизни Константинова: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

…Ваши убеждения становятся вашими мыслями,

ваши мысли становятся вашими словами,

ваши слова становятся вашими действиями,

ваши действия становятся вашими привычками,

ваши привычки становятся вашими ценностями,

ваши ценности становятся вашей судьбой…

Махатма Ганди

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРЕДАТЕЛЬСТВО

1.1. ЮРИЙ ИВАНОВИЧ КОНСТАНТИНОВ

«Встать, суд идёт!» – звонким голосом громко сказала секретарь суда, миловидная девушка в форме сержанта юстиции. По небольшому залу военного суда пронёсся лёгкий шум, послышались шарканье ног и звуки отодвигаемых стульев. Все встали. Встал и Константинов. Через прутья ограждения ему был хорошо виден зал. Поскольку суд был закрытый, народу было мало – человек десять, может, пятнадцать. Все ему хорошо знакомы. Он побоялся с кем-либо встретиться взглядами и поэтому сразу стал смотреть на входящих судей. Их было трое, все в военной форме. Женщина и двое мужчин. Они не спеша заняли свои места за длинным столом.

Сегодня последний день. Сегодня ему огласят приговор. Он долго этого ждал. Суд шёл почти две недели. Две недели его публичного позора. Да, он виноват. Но хватит его унижать, заставляя при всех рассказывать о своём предательстве. Сегодня он наконец станет свободен. Свободен от необходимости всем объяснять, как это случилось. Ему не нужно будет отводить глаза от знакомых и малознакомых людей, которые выступали перед судьями. За прошедшие две недели он увидел почти всех сотрудников лаборатории. И каждый из них норовил заглянуть ему в глаза, чтобы понять, как такое могло произойти. Было и руководство института, те смотрели на него с презрением. Но сегодня на глаза опустилась какая-то пелена. Он не различал отдельных лиц, все они слились в один бесформенный образ, который начал своё медленное вращение вокруг центра – стола судей. Этот калейдоскоп втянул в себя и Константинова. Он почувствовал, как пол под ним тоже начал вращаться, и, чтобы не упасть, схватился руками за прутья решётки.

«Именем Союза Советских Социалистических Республик», – донёсся, словно сквозь вату, голос председателя суда. Боже, ему зачитывают приговор, а он никак не может сконцентрироваться на происходящем. Эта женщина, которая чем-то напоминала его бабушку, в военной форме полковника юстиции, которая никак ей не шла, она решала его судьбу. Она казалась доброй старушкой, которая в течение двух недель задавала ему вопросы, внимательно выслушивала ответы. Голос у неё был какой-то добрый, как бабушкин, и не нёс в себе никакой угрозы для него. Он ей спокойно всё рассказывал, даже то, что не мог рассказать следователю. И вот она, этим добрым голосом зачитывает приговор. В голове гудят колокола. Откуда этот набат?

«Принимая во внимание результаты проведённых экспертиз», – читала она своим добрым голосом по бумаге. А в голове всё громче и громче звучат колокола. «Нужно слушать, нужно слушать», – твердил он сам себе. Но ничего не получалось. Вдруг в сознание всплыла его родная бабушка. Она сидела на кровати и читала ему сказку, а он тоже её не слышал. «Юрочка, зайчик, ты не слушаешь меня, ты дремлешь? Засыпай, малыш». Его убаюкивал бабушкин голос. Как сейчас его убаюкивал голос Председателя военного суда, полковника, фамилия вылетела из головы. И ещё колокола.

«Приговорить к высшей мере наказания – расстрелу», – внезапно громко и чётко долетел до него её голос. На мгновение пелена слетела с глаз, и он ясно увидел бабушку, но не свою, а чужую, в военной форме. Она остановилась перевести дух и посмотрела на Константинова, захлопнула папку, а затем продолжила: «Приговор суда вступает в законную силы через тридцать дней после оглашения».

«Встать, суд идёт»! – вновь выкрикнула девушка.

В глазах всё помутнело, в голове стоял сплошной гул. Он не мог разглядеть никого в зале, какие-то силуэты, кто-то что-то говорит. Он ничего не видит и не понимает. Его тащит за цепочку на наручниках солдат, сзади другой подталкивает в спину, и он, еле передвигая ноги, куда-то идёт. Стукается об углы коридора. Так проходит несколько поворотов. Вдруг яркий свет бьёт прямо по глазам. Это его вывели на улицу.

Впереди тёмное пятно – это машина, на которой его привезли утром. Нужно подняться по ступенькам, он их не видит, какая-то пелена застилает глаза. Солдат сзади подталкивает его. Он спотыкается, больно ударяется ногой. «Сука, смотри под ноги, когда лезешь. Василий, принимай, а то убьётся раньше времени». Кто-то схватил его за руки и волоком затянул в машину. Он почувствовал пинок в зад и с силой влетел в бокс. Упал на металлический пол, сзади захлопнулась дверь. Стало темно. И только тусклая лампочка под потолком давала совсем немного света, создавая иллюзию подземелья. Константинов нащупал скованными руками скамейку и взгромоздился на неё. Скамейка была холодная. Он передвинулся в самый угол и откинул голову на стенку. Стенка была тоже металлическая и тоже холодная. Как в могиле, почему-то подумал он. Сознание постепенно возвращалось, гул колоколов стих. Через несколько минут, а может быть, часов, машина поехала. Ощущение времени полностью пропало. Как долго они ехали, Константинов сказать не мог. Через некоторое время машина остановилась. Затем распахнулась дверь, в боксе стало светлее.

«На выход!» – громко крикнул солдат. Константинов поднялся, гула в ушах уже не было. Осознание действительности возвращалось к нему. Он спокойно спустился по металлическим ступенькам с машины и встал на землю. «Трофимыч, расписывайся», – солдат протянул журнал пожилому прапорщику.

Тот быстренько ощупал рубашку и брюки Константинова. Сделал это он скорее для проформы, чем из желания что-то найти. Расписавшись в журнале, Трофимыч взял Константинова за цепочку и повёл, не спеша за собой. Позади шёл ещё один конвоир. Подошли к железной двери. «Направо, лицом к стене», – сказал конвоир, который шёл позади. Константинов весь напрягся, ему показалось, что щёлкнул курок пистолета. Его прошиб холодный пот – он ожидал выстрела, хотя понимал, что этого не может быть. Этот путь они проделывали часто, и каждый раз была та же самая команда. А сейчас сердце упало куда-то вниз, и по желудку разлился смертельный холод. Прапорщик открыл дверь своим ключом и двинулся вперёд, Константинов за ним. Они шли по длинному коридору, в котором не было ни одной двери.

– Трофимыч, я теперь свободен. Никто не может меня унизить, – тихо проговорил Константинов.

– Да нет, горемычный, свободным ты станешь, когда приведут в исполнение, – со вздохом ответил Трофимыч, а затем сурово добавил: – Отставить разговоры.

Они дошли до конца коридора и повернули налево. За поворотом была лестница, по которой нужно было подняться на один этаж. Там располагались камеры заключённых. Константинов не спеша шёл за Трофимычем. Поднялись, повернули направо.

– Сегодня переночуй на старом месте, а завтра переселим в другой блок, – тихо сказал Трофимыч и громко добавил, – направо, лицом к стене.

Затем открыл дверь камеры, вошёл и опустил полку, или как он её называл – «шконку», которая днём должна быть поднята, так как лежать арестованным было нельзя. Затем не спеша снял с Константинова наручники. Махнул рукой: «Ложись, отдохни. Сегодня у тебя был тяжёлый день». Вышел, дверь камеры с глухим стуком закрылась, громко щёлкнул ключ.

Константинов раскатал свою постель, но ложиться не стал, а залез на шконку, забился в самый угол, вытянул ноги и облокотился спиной о прохладную стену. В голове стала постепенно появляться какая-то осмысленность. Нервное напряжение последних двух недель суда отошло. Всё. Всё закончилось. Ему больше не нужно напрягать память, рассказывая о каких-то событиях своей жизни. Ему не нужно больше мучительно отводить взгляд от своих сослуживцев, которых вызывали на очные ставки, а затем и в суд. Он больше не будет ощущать спиной их немые вопросы, когда его выводили из кабинета следователя.

Потом в его голове возник какой-то звук, как будто звонок будильника. Он звенел всё громче и громче. И сквозь этот звук до него донёсся спокойный и какой-то домашний голос судьи: «К высшей мере наказания – расстрелу». Звонок звенел ещё громче и ещё громче звучал голос: «Расстрелу! Расстрелу!! Расстрелу!!!» Константинов зажал уши руками, но голос повторял и повторял это страшное слово. Его расстреляют. Убьют. Раз и навсегда. Расстрел – он знал, что это ждёт его. Об этом говорил следователь, об этом говорил обвинитель. Об этом говорили все. Но говорили не так. «Вас могут расстрелять», «Вас должны расстрелять», «Вы заслуживаете расстрела». Но теперь сменилась интонация: «Приговорить к высшей мере наказания – расстрелу». Это последняя точка, это как выстрел. Но ведь судья сказала, что приговор вступит в законную силу только через тридцать дней. Значит, у него есть ещё целый месяц. Что можно успеть сделать за это время? В тюрьме? Наверное, ничего. Сидеть и ждать. А чего ждать? Помилования или расстрела? Но он знал, что его не помилуют. Вина доказана полностью. Он ПРЕДАТЕЛЬ. Константинов это понимал. Он предал свою Родину. Предал своих друзей. Предал себя. Тогда зачем ждать целый месяц? Расстрелять, и всё! Он забился ещё сильнее в угол. Прижался всем своим телом к шершавым и холодным стенам камеры. Его охватил ужас, какой-то животный страх смерти. Он представил, как идёт по тёмному коридору, как сзади раздаётся выстрел, как пуля раскалывает его череп, как его мозг разлетается в разные стороны. Его начало трясти. Зуб не попадал на зуб. Он сполз на матрац, лежащий на шконке. Натянул на себя одеяло. Озноб не пропадал. Он залез полностью, с головой, под одеяло. Свернулся калачиком, прижал колени к груди. В голове эхом отдавался звук выстрела. Он зажал уши руками. Постепенно всё пропало. Пропал звук выстрела, пропал озноб. Он просто лежал под одеялом. А сейчас день или ночь? У него не было ощущения времени. Сколько прошло часов или минут, как он вернулся в камеру? Может, пять минут, а может, целая ночь. На одной стене было маленькое оконце, но свет в него не попадал, и оно постоянно было серым. Над дверью, в зарешеченном проёме, была лампочка, она светила постоянно. И днём, и ночью. Ранее Константинов ориентировался во времени по тому, когда опускали или поднимали шконку, на которой он спал. Если конвоир её опускал, значит, наступала ночь, если поднимал – день. Внезапно открылась маленькая дверца на двери камеры и в неё просунули алюминиевую чашку и кружку. Может, завтрак, а может, ужин. Константинов сел на шконку, посидел несколько минут, затем поднялся и, пошатываясь, подошёл к двери. Он вдруг понял, что очень хочет пить. Язык был тяжёлый и шершавый. В горле стоял жгучий комок. Константинов взял кружку, в ней был тёплый чай. Он маленькими глотками выпил половину кружки. Затем взял чашку с едой, кружку с остатками чая и медленно отнёс на стол. У стола стоял привинченный к полу табурет. Сел. Посмотрел в чашку: там лежало несколько разрезанных картофелин, политых красноватым соусом и кусок чёрного хлеба. Константинов почувствовал, что он голоден. Съел не спеша всю картошку, кусочком хлеба подобрал весь соус, запил чаем. Понял, что жизнь возвращается и он может спокойно думать. Только о чём? Прошлого у него не было. Оно осталось там, за фразой «Приговорить к высшей мере наказания». Будущего тоже не было. Оно обрывается словом «расстрел». Есть только сейчас. И сейчас он вдруг захотел спать, да так сильно, как никогда за те полгода, что находится в камере. Подошёл к полке, поправил матрац, одеяло и лёг. Заснул моментально.

Проснулся спокойно. Сколько проспал? Непонятно. Прислушался, за дверью в коридоре тишина. Наверное, ещё ночь. Хотя и днём там тоже была тишина. Заключённых в камерах было мало. Может, даже кроме него никого и не было. Он этого не знал. Сел на шконку, облокотившись о прохладную стену. Всё позади. Больше не будет ежедневных допросов. Не будет ночных вызовов в кабинет к следователю, где его избивали. Размеренно, методично, грамотно. Не оставляя никаких следов. Не будет ежедневных поездок в суд, куда его возили в течение последних двух недель. Он свободен. Можно не спеша всё разложить по полочкам.

1.2. ДЯДЯ КОЛЯ

Дядя Коля, как просил называть себя связной, был мужчина лет пятидесяти, а может, даже и постарше. Похожий чем-то на дачника или огородника. На первой встрече, которая произошла в лесу на тропинке ведущей от станции «Сходня» в сторону Рижского шоссе, они познакомились. Как было указано в записке, которую Константинов получил от Марины и выучил наизусть, ему нужно поехать на электричке, отправляющейся с Ленинградского вокзала в 10.20, выйти на платформе «Сходня» из предпоследнего вагона. Пройти не спеша через весь перрон и сесть на скамейку прямо под первой вывеской «Сходня», на перроне, по ходу движения поезда. Переобуться в резиновые сапоги. Затем не спеша идти в сторону деревни Жаворонки. В руках должна быть корзина. В корзине какая-нибудь еда и термос. Корзина должна быть накрыта вафельным полотенцем, термос должен выглядывать из-под полотенца. На участке дороги от Сходни до Жаворонок подойдёт мужчина с корзиной, из-под полотенца также будет выглядывать термос. Спросит: «За грибами собрались?» Ответите: «Нет, просто прогуляться». На что он скажет: «А я хотел за грибами, но наверное, тоже просто прогуляюсь». Пойдёте вместе, он передаст все инструкции.

Так всё и произошло. Был тёплый осенний денёк, воскресенье. На платформе из электрички вышло человек двадцать. Большая часть вышедших были жители Москвы, любители прогуляться по окрестным лесам. В руках у многих были корзины. Этой осенью грибов было достаточно. Дня два назад прошёл небольшой, и ещё не холодный дождик. Грибной, как его называли грибники. Никого не удивило, что Константинов сел на скамейку и снял с себя кроссовки, переобувшись в невысокие резиновые сапоги, которые он достал из рюкзака, стоящего рядом. Заправил в них брюки, кроссовки положил в рюкзак, огляделся и не спеша побрёл по дорожке, закинув рюкзак на спину. Переобуваясь, он внимательно оглядел людей, направившихся к выходу с платформы. Не заметил никого, кто бы мог наблюдать за ним. Константинов понимал, что переобувание было условным сигналом для связного, с которым он ни разу не встречался. Он шёл по дороге в сторону посёлка Жаворонки, о чём указывал дорожный знак. Закончились последние дома Сходни, дальше шла натоптанная тропинка. Она прижималась к небольшому лесочку с правой стороны. Грибники, которые шли впереди, начали сворачивать в него. Константинов, не торопясь, продолжал идти прямо. Спереди, метрах в пяти, из-за деревьев вышел на тропинку мужчина с корзиной в руках, где из-под полотенца выглядывал термос. «Связной», – пронеслось в мозгу Константинова. Он весь собрался, как перед прыжком. Сердце забилось чаще. Связной оглянулся вокруг, затем улыбнулся: «Здравствуйте, не нужно волноваться. За грибами собрались?» – с улыбкой спросил он. «Нет, просто прогуляться», – дрожащим голосом ответил Константинов. «А я хотел за грибами, но наверное, тоже просто прогуляюсь», – и связной протянул ему руку. Константинов пожал своей влажной рукой крепкую сухую ладонь мужчины.