Шли дни. Горе стало постепенно выветриваться. Только строже и суровее стали глаза Горбова. Да и вся его фигура стала собраннее и решительнее. Он водил бойцов в атаки, предпринимал дерзкие налеты на врага. И все ему было мало, все казалось, что настоящее дело где-то еще впереди.
Теперь все реже и реже вспоминал он семью и уже никого не ждал, а лишь изредка доставал карточки и подолгу ненасытно смотрел и все не мог насмотреться.
Так незаметно в боях и тоске прошла холодная, сырая осень, затем ударили морозы. Наступил октябрьский праздник. Бойцы помыли и украсили блиндажи, покрыли столы и полки чистой бумагой, повесили портреты вождей и лозунги, сходили в баню, почистили обувь. И всюду, куда бы ни заглядывал Горбов, чувствовалось бодрое, праздничное настроение. К обеду пришла из тыла машина с подарками, и высокий плотный украинец старшина Цыбулько обошел всех бойцов и каждому вручил подарок.
Бойцы ходили по траншеям, веселые, приподнятые, делились папиросами и печеньем, показывали друг другу письма из тыла.
Последняя, самая маленькая, скромная посылка досталась старшине Цыбулько. Она лежала на дне огромного деревянного ящика, бережно завернутая в розовую бумагу и перевязанная голубой лентой.
Так уж повелось, что Цыбулько всегда доставались самые маленькие и скромные подарки. Он взял небольшой пакетик, повертел в руках и, глядя на обступивших его бойцов, рассмеялся:
— Це ж опять мени достались носовые платки с курительной бумагой.
Он присел на патронный ящик, развернул пакет и, улыбаясь, спрятал его под шинель.
— Я вам, хлопцы, не покажу свой подарунок, а то сглазите.
Бойцы были настойчивы, они все плотнее обступали Цыбулько и требовали:
— Нет, товарищ старшина, раз все показали, то и вы покажите.
Тогда Цыбулько встал с ящика и весело махнул рукой.
— Ну, чертяка з вами, покажу.
В пакетике, как и ожидал старшина, был шелковый кисет, носовые платки, шерстяные носки, папиросы и небольшой розовый конверт.
Цыбулько угостил товарищей папиросами и разорвал конверт.
Письмо было небольшое, написанное крупным детским почерком.
— Це ж якесь-то дитятко прислало мени подарунок, — с радостью сказал старшина: — Ну, слухайте, ще воно тут пишеть.
Бойцы сильнее задымили папиросами, и лица их стали серьезными.
Цыбулько читал все медленнее. Наконец, он вложил письмо в розовый конверт и тихим;, подавленным голосом сказал:
— Ось це подарунок! Дитятко ты мое ридное. — И все увидели, как по старым морщинистым щекам его скользнули слезы.
Бойцы молчали. Никто не мог говорить в эту минуту, никто не шевелился и даже не курил. На середину вышел лейтенант Горин, вынул из кармана пачку денег и протянул ее старшине:
— Здесь пятьсот рублей, возьми, пошлешь девочке.
Потом триста рублей протянул сержант Косов и сказал:
— Напиши ей, пусть пишет нам, мы ей помогать будем, не оставим.
А спустя еще немного Цыбулько сидел в блиндаже и считал деньги. Их несли из второй и третьей роты. К вечеру, когда у Цыбулько собралось три тысячи, а бойцы и командиры несли и несли ему деньги, он вспомнил, что делает нехорошо, не поставив об этом в известность командира батальона.
Через несколько минут он стоял в землянке капитана Горбова и докладывал:
— Так что, товарищ капитан, воны сами, як скаженны, несуть и несуть, даже не дали подумать за вас и согласовать це дило. Получается якось-то анархия, без согласования и разрешения командования.
— Ну, что ж, ничего плохого в этом нет, — ответил Горбов.
— Так и я ж кажу, что ничего особенного, а хлопцы кажуть: эх, и попадет тебе от капитана.
Горбов улыбнулся и, взглянув на виноватое добродушное лицо старшины, спросил: