Возвращались Макарычевы домой вместе. Нина то и дело спотыкалась на кочковатой, пролегшей по высохшему болоту тропинке. На душе у нее было легко. Лишь вспомнив свое обещание уйти с работы, она хмурилась, переставала смеяться. Майор, разговорившись с солдатами, не переставал говорить и сейчас. На память приходили новые эпизоды, подробности того или иного случая.
Горячее июльское солнце безжалостно припекало. За ночь земля не успевала остывать. Пыль на дорогах так и лежала теплым, рыхлым покровом. Постепенно испарения насыщали воздух, солнце едва проглядывало сквозь пылевую завесу, но его жаркое дыхание доставало всюду. Понурились жухлыми ветвями молодые березы, под серым налетом пыли скучали сосенки. Даже всегда трепещущий осинник замер в тишине.
Ждали дождя. Но проходил день, наступал другой, и снова раскаленный воздух начинал испытывать крепость солдатских душ. Танкистам на учениях доставалось больше всех: трудно в такую жару в стальной коробке. В ожидании дальнейших распоряжений они, поставив машины на опушке леса, забрались в кустарник, отбрасывающий мало помогающую тень.
С поля несся неумолчный стрекот цикад. Тимкин лениво ворчал:
— Что растрещались эти самые кузнечики… Кому обрадовались?
— Тебе, наверно, — пошутил сержант Струков.
Тимкин не ответил, задумавшись о чем-то.
— Интересно, — спросил его сосед, — на Волго-Доне сейчас тоже жара или лучше стало?
— У воды всегда прохладней. Вон у Цимлянского моря, пишут, роса всю ночь лежит, а раньше в тех краях и выпадала-то часа на два.
— На канал бы сейчас, — мечтательно проговорил лежавший навзничь небольшого роста танкист.
— Комбинезон отстирать? Влепить тебе пару нарядов — без канала бы обошелся.
— Не трожь его, Тимкин, видишь, человек сомлел, — заметил Струков.
— Сомлел? Жаль, майор Макарычев его в этом одеянии не видел. Иметь бы ему бледный вид.
— Да-а, от комбата не поздоровится.
С дороги послышался треск мотора. Все разом вскочили и высыпали на проселок. Поднимая клубы пыли, в их сторону мчался мотоцикл. А позади него на темном небе уже играли молнии. Зашевелился воздух. Потянуло прохладой.
— Ну, хлопцы, радуйтесь. Письмо от Дубова! — объявил приехавший письмоносец.
Накаленное небо враз прохудилось. Хлынул дождь и загнал танкистов под брезент. О чтении письма нечего было и думать.
Собрались после ужина. Через поднятые полы палатки тянуло нежной прохладой. У входа стояли солдаты других рот.
— Тимкин, майору говорил о письме? Надо бы пригласить его.
Предложение, высказанное сержантом Струковым, на этот раз никого не поразило. Раздались голоса:
— Чего раньше думали?.. Человек, может, отдыхать лег…
— Тихо, братва, мигом слетаю, — вскочил Тимкин, но в палатку уже входил майор Макарычев.
— Садитесь, садитесь… Читайте, ефрейтор, послушаю.
Тимкин развернул письмо.
…Выйдя из палатки, майор Макарычев закурил, жадно вдыхая дурманящий дым папиросы. Недовольство собой овладело комбатом. При чтении письма чувствовал он себя неловко. Но нельзя же было встать и ни с того ни с сего уйти. Подчиненные же не замечали состояния майора. С каждой новой прочитанной строкой они становились оживленнее, то и дело слышались восхищенные восклицания. Сидевшие в отдалении перешептывались, с любовью поглядывая на командира.
После чтения письма солдаты забросали майора вопросами.
— В другой раз, в другой раз, ребята, — отмахивался он, желая поскорее остаться один.
Выручил сигнал горниста.
Когда Макарычев подошел к своему лагерному домику, Нина возилась у двери, тщетно пытаясь попасть ключом в замочную скважину. Михаил Николаевич осторожно обнял ее сзади, отстранил и быстро отомкнул замок.
Вошли, Нина скинула шляпку, заторопилась к печке.