В дельте Лены: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы побывали на нескольких таких баржах, наш спутник и переводчик, капитан Грёнбек, был знаком со многими торговцами, и они принимали нас с особым вниманием. Некоторые баржи были со вкусом обставлены, а купцов сопровождали их жены или на борту было несколько пассажиров. Все эти суда делают Якутск своим конечным пунктом, и, если купцы не полностью распродали по пути свои товары, они проводят оптовый аукцион, а потом продают свои баржи на дрова или на строительные материалы, так как древесина качественная и хорошо обтёсана. Берега реки усеяны обломками этих больших лодок, которые либо потерпели крушение, либо были просто брошены своими владельцами после разгрузки.

В верховьях Лены много деревень ссыльных скопцов. Я посетил одну, в котором жили тридцать три мужчины и три женщины, все довольно бедного вида, но бережливые и вполне преуспевающие. Они мечтали купить ветряную мельницу и молоть на ней муку для всего округа. Скопцы – самые трудолюбивые фермеры на Лене и выращивают почти все овощи в этих местах. Всё их имущество по закону после смерти поступает в государственную казну, но, как рассказывал мне губернатор, перед смертью им всегда удаётся незаметно продать его. Я думаю, что любовь к деньгам является корнем их религиозной одержимости.

Однажды я увидел двух мертвецов, плывущих по реке и видел ещё одного ранее в тот же день. Я доложил об этом капитану, и он сказал: «Да, сегодня утром мы прошли мимо двух других, прежде чем вы встали. Это люди с рудников, которые напиваются в кабаках и убивают друг друга. И тут ещё есть много иудеев, которые убивают людей из-за денег. Я однажды видел сразу пятнадцать трупов, плывущих по реке.» И капитан Грёнбек подтвердил его слова.

Эти преступники, которых отправляют на рудники, представляют собой сборище отчаянных головорезов. Я полагаю, что всех тех, кто работает на Александра Сибирякова[151], хорошо кормят, одевают, платят за работу, – и разрешают посещать кабаки и пропивать свои заработки, что они в основном и делают, а попойки заканчиваются драками и смертями.

В Киренске, большом селе с населением четыре или пять тысяч жителей, мы пересели на пароход «Константин», более мощное и вместительное судно, на котором наше продвижение вверх по реке стало гораздо более ощутимым. Деревни на берегах Лены были теперь на расстоянии в десять-пятнадцать вёрст, а во многих местах и в пределах видимости друг от друга. В Омолое мы сошли с «Константина» и продолжили наше путешествие на лодках. Они около сорока футов длиной и десяти шириной, сделаны в форме вельбота, с острыми носом и кормой, но прямыми бортами и плоским дном. Они управляются длинным рулевым веслом и тянутся тремя или пятью лошадьми верёвкой длиной около пятидесяти ярдов. Один или два всадника ведут лошадей, и плата составляет копейку за версту за каждую лошадь, а также вознаграждение в размере десяти копеек каждому всаднику и рулевому. Скорость движения при этом получается, как при быстрой ходьбе, хотя лошади иногда даже переходят на лёгкую рысь. Пассажиры располагаются на помосте, под укрытием немного меньшим по ширине, чем лодка, и длиной десять футов. Сделано оно из гнутых жердей и покрыто холстом, пропитанным битумом. Спереди и сзади оно открыто для прохождения воздуха, а в дневное время со стороны солнца вешается занавеска. Мы проехали на этих лодках около трёхсот вёрст со скоростью шестьдесят-восемьдесят вёрст в день, покупая яйца, молоко и хлеб на станциях и готовя чай в пути.

Последние четыреста пятьдесят вёрст до Иркутска мы проехали в тарантасе, большой четырёхколёсной карете, запряжённой тремя или пятью лошадьми в ряд, и подвешенной на кожаных ремнях на длинных рессорах, на манер наших старомодных экипажей. Мы ехали так день и ночь, а спали в нашем тарантасе, или в телеге, другом виде четырёхколёсного транспортного средства, укрытого от солнца и дождя. Повозки эти так же тяжелы, как наш омнибус, и предназначены для двух-трёх пассажиров, а стоимость проезда составляет три копейки за версту для трёх лошадей, независимо от количества пассажиров, но три копейки за версту за двух дополнительных лошадей и вознаграждение в десять копеек ямщику, отсутствие которого, несомненно, лишит лошадей всякой скорости.

Я обнаружил отсутствие всякой совести у смотрителей станции, обязанность которых снабжать всех путешественников по обычным тарифам и в обычном порядке. Но как только смотритель узнаёт, что путешественник спешит и готов заплатить дополнительные деньги, так сразу же ему сообщают, что свежих лошадей нет, а что тех, что есть, нужно держать для срочной почты. Но у смотрителя оказывается друг, скажем, Иван, у которого вы можете нанять лошадей по двойной, тройной или пятикратной цене. Я позволял себе иногда платить эти возмутительные цены, чтобы не позволить нашему сердитому товарищу догнать нас, и мне удавалось это делать, пока мы не достигли станции в двадцати верстах от Иркутска, где я заполучил единственных оставшихся на станции лошадей, но пока мы завтракали, прибыл в безумной спешке «Мрачный Джон» и, заплатив премию за лошадей «Ивана», сумел опередить меня в гонке до Иркутска.

Мы все отправились в отель «Декко», и я сразу же телеграфировал Министру ВМФ о своём прибытии со всеми отчётами экспедиции и попросил разрешения вернуться домой. Ответ на мою телеграмму был следующий:

Вашингтон, 8 июля.

Можете вернуться домой с отрядом.

Чендлер, Министр.

Затем я нанёс визиты вице-губернатору Педашенко[152] и другим должностным лицам, получив у всех тёплый приём.

Иркутск – крупнейший торговый центр Северо-Востока России; город с населением около 25 000 человек, с добротными домами из кирпича и дерева. Большая его часть была уничтожена пожаром в 1878 году, но жители его, видимо, не обладают тем духом солидарности, который существует в наших городах, где такие повреждения устраняются почти мгновенно, так что следы пожарища видны до сих пор и повсюду. Примечательным зрелищем были караваны, груженные чаем и другими продуктами из Китая. Здесь поселилось много китайцев, все активные деловые люди, но не в традиционном для них прачечном деле. Ссыльных тоже много, всех рангов, от обычных убийц до «благородных» политических.

У лейтенанта Барри были прекрасные золотые часы-хронометр, которые нуждались в ремонте, и ему рекомендовали часовщика с тем же именем, что и у знаменитого датского производителя хронометров Юргенсена. Мы вместе посетили его мастерскую, и после того, как Берри продемонстрировал свой прекрасный хронометр, я неизвестно зачем вытащил свои старые часы, которые более двадцати лет отмеряли минуты моей жизни по всему земному шару. Старик при виде их улыбнулся, и взялся привести часы в порядок. И здесь я выполню обещание, которое когда-то дал, и рассказать о приключениях этих часов во время экспедиции «Жаннетты».

В тот день, когда тонула «Жаннетта», и её нос уже был задран вверх, лёд на какой-то момент прекратил свой яростный напор, и так как ярко светило солнце, Делонг попросил меня сфотографировать обречённый корабль. Я установил камеру и, используя свои часы, пометил время съёмки на фотопластинке, и поэтому, когда «Жаннетт» окончательно пошла ко дну, часы были у меня при себе, иначе бы они утонули вместе с остальными моими вещами. В тот момент, когда я проявлял фотопластинку в темной комнате, лёд снова начал неистово таранить корабль, и всем было приказано срочно покинуть корабль. Я оставил пластинку непроявленной, чтобы заняться более срочными делами, и, уже после высадки на лёд, отдал часы Вальтеру Ли. Вообще я собирался их выбросить, но он попросил: «Командир, отдайте их мне, я их понесу. Если мы когда-нибудь вернёмся в Соединённые Штаты, я их вам верну».

И вот мы начали наш долгий поход через льды. Ли не очень уверенно держался на ногах – во время нашей гражданской войны ему прострелили оба бедра, и он постоянно падал в воду – и какую воду! Конечно, вода проникала в старые часы без специального герметичного корпуса, и Ли каждый раз терпеливо очищал их от солёной морской воды. Часы продолжали идти, хотя ржавчина на стальных деталях вскоре начала проступать сквозь позолоту корпуса и часы стали выглядеть весьма причудливо.

Однажды, когда весь наш отряд – люди, собаки, лодки, сани – пересекали полынью на большой плавучей льдине, верёвка, которой мы её тащили, не выдержала и разорвалась, и конец её нанёс Ли сильный удар по рёбрам, сбив его с ног и в то же время разбив стекло на часах. В тот вечер Ли пришёл и показал их мне, оказалось, что отвалились также обе стрелки. Я махнул рукой и посоветовал ему выбросить их, они никуда не годились. Ну, нет, сказал он, людям очень хочется знать время суток, и поэтому плотник Свитман сделал для часов деревянный ящичек, открывающийся, как раковина, а Ли охотничьим ножом вырезал из жести стрелку – только одну, часовую – и прикрепил её на место, и всё отлично заработало! Теперь, когда жестяная стрелка показывала двенадцать, это был либо полдень, либо полночь; если она была на четверти расстояния между двенадцатью и часом – было четверть первого; на половине пути – половина первого и так далее; так что минутная стрелка – это ненужная роскошь за Полярным кругом.

И вот старые часы исправно тикали, несмотря на множество купаний в морской воде, так как для Ли свалиться за борт было делом обычным, как будто он для этого и родился. Но, наконец, пришло время, когда мы все пересели на шлюпки, и Ли нашёл свою судьбу на первом куттере. А поскольку на вельботе не было часов, я был рад снова завладеть своими и отдал их на попечение мистера Даненхауэра, потому что мне было бы очень неудобно следить за ними, управляя парусом и лодкой своими потрескавшимися и опухшими руками. Однажды я заметил, что Даненхауэр заводит часы несколько раз в день. Я спросил, в чём проблема, и он сказал, что не может этого понять: ключ можно вращать хоть весь день, но часы до упора не заводятся, хотя продолжают исправно идти. Короче говоря, главная пружина не была сломана, но частично соскользнула со своего шпинделя, всё ещё сохраняя достаточную силу для приведения механизма в движение примерно на четыре часа. Так мы заводили их каждый третий час, пока не добрались до Зимовьелаха, где мы повесили часы в хижине для общего пользования, а затем кто-то, конечно же, уронил их, наступил, и раздавил деревянный ящичек.

Когда я прибыл в Верхоянск, один из политических ссыльных, «Маленький Кузнец», припаял вместо стекла медную пластинку, и, поскольку у него не было часовых стрелок, старая жестяная, изготовленная Ли, продолжала выполнять свои функции, и часы работали. В Якутске Бартлетт нашёл часового мастера, который разобрал часы, и спросил, не желаю ли я приделать секундную стрелку. Я не стал этого делать – для сибирского времени часы работали достаточно точно. Во время путешествий в дельте я обнаружил, что после того, как ссыльный починил старый механизм, он стал работать не так хорошо, как раньше, и, открыв футляр, обнаружил, что один из камней исчез. Маленький мошенник украл его и заменил на латунный подшипник, трение в котором было больше, так что мне приходилось ослаблять или затягивать один из винтов, чтобы регулировать ход часов.

И вот в Иркутске старый джентльмен-часовщик сообщает мне, что механизм секундной стрелки был похищен его коллегой в Якутске, который, несомненно, нашёл ему такое же хорошее применение, как молодой ссыльный для моего камня, и тут я понял, почему он так настойчиво спрашивал, не хочу ли я восстановить секундную стрелку. Однако я заплатил мистеру Юргенсену девять рублей за любезный интерес, который он проявил к благополучию моих часов; и, хотя они выдержали суровые условия арктического путешествия и их подорванное здоровье было поправлено сибирским мастером, я потерял уверенность в их будущей полезности.

Наконец, приехав в Филадельфию, я отложил часы как реликвию, но один отзывчивый друг решил, что их всё же следует почистить и привести в порядок. Теперь на них приятно посмотреть: пятна ржавчины исчезли и механизм в полном здравии, и когда я пишу эти строки в кают-компании парохода «Фетида», они снова в море, в очередном арктическом путешествии, а на внутренней стороне корпуса я только что обнаружил надпись: «Tobias, No.121305; Liverpool». Хотел бы я знать, какова была судьба №121304? Или №121306? Интересно, сам старый Тобиас выглядел так же хорошо, как и его часы? Я надеюсь, по крайней мере, что с его внутренними органами не поступали так же безжалостно.

Глава XXVIII. Путь домой

Губернатор Анучин – Дальше в Томск – На пароме – Сельскохозяйственные общины – Негодяи станционные смотрители и ямщики – Их методы – Партии ссыльных – В Томске – Отель «Миллион» – Услужливый мистер Хильденбергер – На реке Оби – Тобольск – Тюмень – Плавучие тюрьмы – Екатеринбург – Пермь – Нижний Новгород и Большая ярмарка – Москва – Санкт-Петербург – Как нас принимали – Приём в Петергофе – Домой.

Генерал Анучин[153], генерал-губернатор Иркутска, был в это время в Санкт-Петербурге, но его ожидали с дня на день, и когда он вернулся, был объявлен всеобщий праздник, всё население вышло встречать его, а вечером был устроен прекрасный фейерверк. Мы с лейтенантом Берри нанесли ему визит, а также засвидетельствовали своё почтение его жене и дочери. На следующий день один из его помощников пригласил нас в губернаторский особняк на ужин, на котором присутствовали Берри, Джексон, Ларсен, Гилдер и я. Губернатор и его дочь прекрасно говорили по-английски, причём последняя была одета в национальный костюм – свободное платье с высокой талией из белого льна, расшитое синими и красным цветами, голову её венчала золочённая тиара, а волосы свободно ниспадали на спину. Она была очень красива и выглядела как настоящая принцесса.

Я просил губернатора помочь мне – обеспечить быстрый и безопасный проезд через его территорию в сторону России. Он снабдил меня подорожной с двумя печатями, в котором всем его подчинённым предписывалось предоставлять мне проезд вне очереди перед всеми, кроме почты, что было лазейкой, и достаточно большой, позволявшей любому негодяю-смотрителю придерживать своих лошадей за вознаграждение.

Лейтенант Берри и я, поскольку путешествовали вместе, купили один тарантас для собственного пользования и на станциях нанимали ещё один для тех двоих, которые ехали с нами. Я также нанял телегу для перевозки багажа и двух ящиков с результатами экспедиции. Мы также купил матрасы и кожаные подушки и уложили их на дно наших повозок, чтобы там и спать, так как ехали днём и ночью и останавливались на станциях только для того, чтобы сменить лошадей и время от времени перекусывать чаем, молоком, варёными яйцами и другой простой едой, которую там можно было купить.

В Иркутске я расплатился и расстался со своим верным помощником и переводчиком, капитаном Иоахимом Грёнбеком, который принял приглашение Александра Сибирякова исследовать фарватер Енисея от Иркутска до Северного Ледовитого океана и далее проложить путь до Архангельска, а оттуда отправиться в Швецию, на свою родину.

14 июля, попрощавшись с нашим многочисленным знакомыми в Иркутске, мы отправились в путешествие протяжённостью 1500 вёрст в Томск. Первая река на нашем пути – Енисей, которую мы пересекли на канатном пароме, способном вместить шесть человек команды и сто пассажиров. Паром крепился с помощью пенькового каната к якорю в пятистах ярдах выше по течению. Канат этот поддерживали восемь или десять небольших плоскодонок, и крепился он к большой квадратной раме, шириной с паром и где-то на треть его длины, возвышающейся в центре судна. Канат проходил над переднюю часть этой рамы, которая была смазана для облегчения скольжения по ней каната. Когда паром был готов к отплытию, человек на крыше над головами пассажиров огромным румпелем повернул нос судна в сторону реки, и оно медленно отчалило. Вскоре паром повернулся под углом к течению, и оно быстро понесло его через реку, а по мере приближения к противоположному берегу рулевой постепенно уменьшил скорость и медленно подошёл к пирсу. Таким образом нас переправили через множество рек между Иркутском и Томском.

Местность, по которой мы проезжали, была чрезвычайно красива – холмистая, многоводная и лесистая. Превосходные посевы ржи, кое-где пшеницы и овса придавали ландшафту ухоженный вид, повсюду паслось множество коров и лошадей. Вдоль дороги постоянно встречались большие, до тысячи жителей, деревни. Все они представляют собой сельские хозяйства, построенные по системе частичной коммуны, согласно правилам которой каждый член должен взять участок земли, обрабатывать его и платить налоги, и ни один человек не может владеть одним и тем же участком два года подряд, если только не заплатит за такую привилегию. Поначалу очень странно видеть сто акров засеянной земли, разделённой на пятьдесят отдельных полос ржи, овса или пшеницы, где каждый землевладелец в следующем году будет арендовать и засеивать другую полосу. Скот пасётся в общественном стаде под присмотром пастуха, который держит его подальше от посевов и заодно присматривает за въездом в деревню. Овец много, но свиньи отнюдь не так многочисленны, как я ожидал увидеть в стране, жители которой так любят свинину.

Расстояние между почтовыми станциями здесь от шестнадцати до тридцати вёрст, а скорость свежих лошадей составляет около десяти вёрст в час. Но перемена лошадей на станциях занимает от сорока минут до двух часов, в зависимости от характера и хитрости смотрителя и конюхов, поскольку они, вне всякого сомнения, – самая подлая разновидность плутов и мошенников в мире. Начальник станции никогда не может разменять для путешественника купюры, и поэтому оставляет себе сдачу, но со мной у них такой номер не проходил, потому что я заранее запасся полным мешком мелкой серебряной и медной монеты, к их большому разочарованию. Если вы спешите, у него нет лошадей, но, как я уже говорил, он всегда может попросить «Ивана», своего вымышленного друга, дать вам своих, если вы достаточно глупы, чтобы заплатить за них втридорога. Кроме того, ямщики не таясь сообщают на станциях: «Эти люди платят ямщикам двадцать копеек чаевых, если те едут быстро». Или: «Пятнадцать копеек – это всё, что от них дождётесь, они никуда не спешат. Их фургон был смазан сегодня в четыре часа утра; заставьте их снова смазать его и получите свои деньги. Они американцы, они не пьют чай и не просят самовара; но если вы провезёте их быстро, то получите двадцать копеек!»

[151] Александр Михайлович Сибиряков (1849-1933) – исследователь Сибири, иркутский купец 1-й гильдии, золотопромышленник. – прим. перев.

[152] Иван Константинович Педашенко (1833-1915/19) – генерал-лейтенант, гражданский и военный губернатор ряда сибирских и дальневосточных областей: Иркутской, Енисейской, Амурской и Забайкальской. В указанное время (июль 1882 года) он был уже назначен губернатором Енисейской губернии и, видимо, сдавал свои дела Иркутского военного губернатора; наверное, поэтому автор называет его вице-губернатором, на самом деле такой должности в Иркутской губернии тогда не было (существовала в Иркутской провинции только с 1731 по 1764 год). – прим. перев.

[153] Дмитрий Гаврилович Анучин (1833-1900) – сенатор, генерал от инфантерии, русский государственный и военный деятель. Генерал-губернатор Восточной Сибири в 1879–1884. – прим. перев.