На рассвете Нэнси повезло – на дороге в Панджим мотоциклист проникся сочувствием к хромающей девушке. Мотоцикл был так себе, но тем не менее это был «Езди» (Yezdi) с объемом двигателя двести пятьдесят кубических сантиметров, с красными кистями из пластика, свисающими с рукояток руля, с черной точкой, нанесенной на переднюю фару, с щитком от попадания сари в цепь заднего колеса. Но на Нэнси были джинсы, и она просто оседлала сиденье за щуплым юнцом-водителем. Для надежности она молча обхватила его руками за пояс, хотя вряд ли он бы поехал на большой скорости.
Мотоцикл «Езди» был оборудован обтекаемой формы защитными дугами для ног. У хирургов-ортопедов они получили название «ломатели берцовой кости», поскольку при столкновении с препятствием ломали мотоциклисту берцовую кость – зато бак с горючим оставался целым.
Вес Нэнси поначалу смутил молодого водителя – мотоцикл перестал вписываться в повороты, и мотоциклист сбросил скорость.
– А эта штука может ехать побыстрее? – спросила Нэнси.
Парнишка не вполне ее понял, или же его взволновал ее голос, прозвучавший возле его уха, а возможно, он взялся ее подвезти вовсе не из-за ее хромоты, а скорее из-за плотно обтянутых джинсами бедер или из-за светлых волос – а может, из-за ее подрагивающих грудей, которые он теперь ощущал своей спиной.
– Так-то лучше, – сказала Нэнси, когда водитель осмелился увеличить скорость.
В струях ветра красные пластиковые кисточки, привязанные к рулю, метались возле нее; казалось, они манят Нэнси к причалу парома, к судьбе, которую она выбрала себе в Бомбее.
Она встала на сторону зла; она обнаружила его ущербность. Она была грешницей в поисках невозможного спасения; она думала, что только надежный и неиспорченный полицейский может вернуть ей добропорядочную сущность. Она заметила нечто противоречивое в своих мыслях об инспекторе Пателе. Она считала, что он благонравен и честен, но также допускала, что могла бы соблазнить его; по ее логике получалось, что его благонравие и честность можно было бы перенести на нее. В иллюзии Нэнси не было ничего необычного, и такая иллюзия свойственна не только женщинам. Это старое убеждение: что несколько неправильных интимных связей можно исправить – даже начисто стереть из памяти – одной правильной связью. Кто осудит Нэнси за такое намерение?
Пока Нэнси ехала на мотоцикле к парому и к своей судьбе, доктора Даруваллу разбудила от сумасшедшего сна и несварения желудка тупая непроходящая боль в большом пальце правой ноги. Он освободился от противомоскитной сетки и свесил ноги из гамака, но стоило ему ступить на правую ногу, как его большой палец пронзило острой болью, – на секунду ему показалось, что продолжается сон, в котором он – тело святого Франциска. В приглушенно– палевом цвете рассвета – но не таком, как цвет кожи доктора Даруваллы, – Фаррух осмотрел свой палец на ноге. Кожа была целой, но на ней багровыми и лиловыми метками были четко обозначены следы укусов. Доктор Дарувалла вскрикнул.
– Джулия! – закричал доктор. – Меня укусил призрак!
Прибежала его жена.
– Что случилось, Liebchen? – спросила она его.
– Посмотри на мой большой палец! – воскликнул доктор.
– Это ты себя укусил? – с нескрываемой неприязнью спросила его Джулия.
– Это чудо! – воскликнул доктор Дарувалла. – Это был призрак той безумной женщины, которая укусила святого Франциска!
– Только не богохульствуй, – нахмурилась Джулия.
– Я верующий, а не богохульник! – воскликнул доктор. Он рискнул сделать шаг правой ногой, но боль в большом пальце была такой разящей, что он, взвизгнув, упал на колени.
– Тише, а то разбудишь детей, – всех разбудишь! – рассердилась Джулия.
– Боже Милостивый, – прошептал Фаррух, заползая обратно в свой гамак. – Я верую в Тебя, Боже. Только, пожалуйста, не мучь меня больше! – Он нырнул в гамак и крепко обнял себя. – А что, если они придут за моей рукой? – спросил он жену.
Он был неприятен Джулии.
– Я думаю, что ты съел что-то лишнее, – предположила она. – Или тебе приснился дилдо.
– Полагаю, это тебе он снился, – мрачно сказал Фаррух. – Я здесь пострадал от приобщения к вере, а ты думаешь о большом члене!
– Я думаю о твоей своеобразной манере поведения, – сказала ему Джулия.
– Но я испытал какой-то религиозный опыт! – настаивал Фаррух.
– Не вижу здесь ничего религиозного, – ответила Джулия.
– Посмотри на мой палец! – вскричал доктор.
– Может, ты во сне его укусил, – предположила его жена.
– Джулия! – воскликнул доктор Дарувалла. – Я считал тебя христианкой.
– Да, но я не бегаю по этому поводу с криками и стонами, – сказала Джулия.
На балконе появился Джон Д., даже не подозревавший, что религиозный опыт доктора Даруваллы чуть не стал его собственным опытом – только другого рода.