– Должно помочь, – сказал заместитель комиссара.
Однако у него было нехорошее предчувствие. Он снова извинился перед сидящими – на этот раз ему надо было отойти, чтобы позвонить в криминальный отдел. Он приказал сотруднику службы наружного наблюдения всю ночь не спускать глаз с дома Догаров; если миссис Догар покинет дом, то офицер должен последовал за ней и доложить Пателу, в каком бы часу это ни случилось.
В мужской комнате Дхар сказал, что он не чувствовал, будто Рахул намеревался откусить ему губу, и что едва ли это было сделано осознанно – и вряд ли для того, чтобы напугать. Артист полагал, что миссис Догар просто не могла остановиться; и все это время, пока она держала его зубами за губу, он чувствовал, что транссексуал не в состоянии отпустить его.
– Она не хотела меня укусить, – сказал Дхар детективу. – Она просто не контролировала себя.
– Да, я понимаю, – сказал полицейский.
Он сопротивлялся искушению добавить, что только в фильмах у каждого убийцы есть явный мотив.
Теперь же, когда, стоя в фойе, он повесил трубку, до него донеслась заунывная песня. Музыканты заиграли «Старое доброе время»[112]; пьяные голоса даквортианцев убивали лирику. Пател не без труда преодолел толкучку в обеденном зале, потому что многие из представительниц женского пола покинули своих спутников и потянулись в бальный зал, подхватывая слова песни и пошатываясь на ходу. Двинулся туда и мистер Баннерджи, зажатый между женой и вдовой Лал; казалось, он мужественно настроен танцевать с обеими. Снялись с места и мистер с миссис Сорабджи, оставив за столом маленькую Эми.
Когда детектив вернулся к столу, Нэнси укоряла Дхара.
– Я уверена, что девчушке до смерти хочется еще потанцевать с тобой. И она совсем одна. Почему бы тебе не пригласить ее? Представь себе, что она чувствует. Ты сам это начал, – сказала ему Нэнси.
Ее муж подсчитал, что она выпила три бокала шампанского; не так уж много, но она никогда не пила – и она почти ничего не съела. Дхару удавалось не насмехаться; вместо этого он старался просто не замечать Нэнси.
– Почему ты не приглашаешь меня танцевать? – спросила Джулия Джона Д. – Думаю, Фаррух подзабыл об этом.
Актер молча повел Джулию в бальный зал. Эми Сорабджи провожала их взглядом.
– Мне нравится ваша идея насчет колпачка авторучки, – сказал детектив Пател доктору Дарувалле.
Нежданная похвала застала сценариста врасплох.
– Правда? – сказал Фаррух. – Дело в том, что миссис Догар привыкла думать, будто колпачок в ее сумочке, как всегда.
– Я согласен; если Дхар ее отвлечет, то мистер Сетна сможет положить эту штуку в ее сумочку, – только и сказал полицейский.
– Правда? – повторил Дарувалла.
– Хорошо было бы найти еще кое-что в ее сумочке, – подумал вслух полицейский.
– Вы имеете в виду банкноты с напечатанными на машинке предупреждениями или даже, может, рисунок? – сказал доктор.
– Именно, – сказал Пател.
– Да, вот бы написать об этом! – заметил сценарист.
Неожиданно к столу вернулась Джулия – она лишилась Джона Д. как партнера, поскольку его перехватила Эми Сорабджи.
– Бессовестная девчонка! – сказал доктор Дарувалла.
– Пойдем, потанцуй со мной, Liebchen, – сказала ему Джулия.
Супруги Пател остались одни за столом, а фактически они остались одни в Дамском саду. В главном обеденном зале кто-то спал, опустив голову на стол, – остальные танцевали или стояли в бальном зале ради сомнительного удовольствия исполнить «Старое доброе время». Официанты начали убирать с оставленных гостями столов, однако никто не побеспокоил детектива Патела и Нэнси в Дамском саду. Мистер Сетна велел всем не нарушать уединения этой пары.
Собранные на макушке волосы Нэнси не удержались в узле и рассыпались по плечам. У нее не получалось расстегнуть жемчужное ожерелье, и мужу пришлось помочь ей.
– Красивые жемчужинки, правда же? – сказала Нэнси. – Но если я сейчас не верну их миссис Дарувалле, то забуду и увезу домой. Они могут потеряться, или их украдут.
– Постараюсь найти тебе такое же ожерелье, – сказал ей детектив Пател.
– Нет, оно слишком дорогое, – сказала Нэнси.
– Ты сделала хорошее дело, – сказал ей муж.
[112] «Auld Lang Syne» (англ.) – шотландская песня на стихи Роберта Бёрнса, написанная в 1788 г. Известна во многих, особенно англоязычных, странах; чаще всего поется при встрече Нового года, сразу после полуночи.