– Кто их не помнит! – ответил Тата-Два.
– У меня вопрос чисто профессиональный, – сказал доктор Дарувалла. – Полагаю, ваш отец осматривал Рахула, когда тому было двенадцать или тринадцать лет. Это было в тысяча девятьсот сорок девятом году. Мой отец осматривал Рахула, когда мальчику было лет восемь, может, десять. Это была просьба его тетушки Промилы – ее волновало, что у него на теле нет волос. Мой отец сказал, что у него все нормально, но я знаю, что Промила повезла Рахула к вашему отцу. Мне интересно, по какой причине, – якобы из-за отсутствия волос?
– Зачем вообще идти на прием к вашему отцу или к моему из-за отсутствия волос? – спросил доктор Тата.
– Хороший вопрос, – сказал Фаррух. – Думаю, в действительности ее заботила половая принадлежность Рахула. Допускаю, что речь шла о возможности изменения пола.
– Мой отец не занимался изменением пола! – сказал Тата-Два. – Он был гинекологом и акушером.
– Я знаю, кем он был, – сказал доктор Дарувалла. – Но может, его просили установить диагноз… Я говорю о репродуктивных органах Рахула. Может, там было что-то не так, отчего и возникла мысль об изменении пола – по крайней мере, в голове мальчика или его тетки. У вас сохранились медицинские записи отца? Я храню записи моего.
– Разумеется, я храню их! – воскликнул доктор Тата. – Мистер Сабхаш положит их мне на стол через две минуты. Через пять я вам перезвоню.
Итак, если сам Тата-Два назвал своего медицинского секретаря «мистер», то, может быть, как и Ранджит, Сабхаш издавна являлся медицинским секретарем в этой семье. Судя по голосу в телефонной трубке, мистеру Сабхашу шел восьмой десяток!
Спустя десять минут от доктора Таты так и не было звонка, и Фаррух предположил, что, должно быть, в записях Таты-Два царит хаос; судя по всему, медицинская запись о Рахуле отнюдь не под рукой у мистера Сабхаша, или, возможно, доктор Тата надолго задумался над диагнозом, поставленным Рахулу? Тем не менее Фаррух сказал Ранджиту, что не будет принимать никаких звонков, кроме как от доктора Таты.
У доктора Даруваллы была назначена одна встреча в офисе, помимо долгожданного ланча в клубе «Дакворт», и он сказал Ранджиту, чтобы тот отменил ее. Доктор Десаи, приехавший из Лондона, находился сейчас в городе; в свободное от собственной хирургической практики время доктор Десаи занимался конструированием искусственных суставов. Он был повернут на одной теме – замена суставов была единственным предметом его разговоров. Джулия с трудом переносила эти беседы, когда доктору Дарувалле случалось пригласить доктора Десаи в клуб «Дакворт». Легче было иметь дело с Десаи в офисе. «Следует ли фиксировать имплантат к скелету костным цементом, или же лучше использовать метод биологической фиксации?» Так обычно начинал разговор Десаи, вместо того чтобы спросить: «Как ваша жена, как дети?» Для доктора Даруваллы отменить встречу в офисе с доктором Десаи было равносильно тому, чтобы признаться в отсутствии интереса к избранной области ортопедии; но все мысли доктора были теперь обращены к новому сценарию – ему хотелось творить.
Поэтому в настоящем Фаррух сидел за своим столом с противоположной стороны, чтобы не отвлекаться на обычную картину – больничный дворик для детей-инвалидов, где несколько его пациентов занимались лечебной физкультурой после операции, а это доктору трудно было игнорировать. Но доктора Даруваллу больше обольщал выдуманный мир, чем тот, с которым он был связан обстоятельствами своей жизни.
По большей части создатель Инспектора Дхара не был осведомлен о драмах реальной жизни, клубящейся вокруг него. Бедная Нэнси, с глазами как у енота, наряжалась ради Инспектора Дхара. Знаменитый актер, даже вне сцены и вне камеры, так и продолжал актерствовать. Мистер Сетна, который так истово все не одобрял, обнаружил (с крайней неприязнью), что человеческая моча убивает бугенвиллеи. И намечалось еще одно убийство в клубе «Дакворт», где Рахул уже видел себя вдовой мистера Догара. Но эти реалии пока что оставались вне поля зрения доктора Даруваллы. Вместо этого он искал вдохновение, глядя на цирковую фотографию на своем столе.
Это была прекрасная Суман – Суман из «Прогулки по небу». Последний раз, когда доктор Дарувалла видел ее, она была незамужней – двадцатидевятилетней звездой акробатики, кумиром всех детей-акробатов, которых она обучала. Наш сценарист полагал, что Суман двадцать девять и что пора ей выходить замуж и заниматься более практичными вещами, чем ходьба вверх ногами под куполом главного шатра, на высоте восьмидесяти футов от земли и без страховочной сетки. Такая прекрасная женщина, как Суман, определенно должна быть в браке, считал сценарист. Суман была акробаткой, а не актрисой. Сценарист рассчитывал, что его цирковые персонажи не очень-то будут утруждать себя актерской игрой. На роль мальчика Ганеша нужен, конечно, опытный актер, но его сестру Пинки сыграет реальная Пинки – из «Большого Королевского цирка». Пинки будет выполнять акробатические номера – ей совсем не обязательно разговаривать. (Надо свести ее реплики к минимуму, подумал сценарист.)
Фаррух забегал вперед; он уже подбирал актерский состав. По сценарию он по-прежнему намеревался отправить мальчика и девочку в цирк. Вот когда доктор Дарувалла подумал о новом миссионере; в сценарии доктор не стал бы называть его Мартином Миллсом – фамилия Миллс была слишком скучной. Сценарист назовет его просто «мистер Мартин». Миссия иезуитов возьмет на себя ответственность за этих детей, потому что их мать будет убита в церкви Святого Игнатия при падении небезопасной статуи Пресвятой Богородицы. Святой Игнатий, несомненно, понесет определенную ответственность за это. И поэтому получится так, что детей подберет правильный лимузин Вайнода; карлику, так сказать доброму самаритянину, все равно придется получить разрешение иезуитов, чтобы отправить детей в цирк. О, это замечательно! – подумал доктор Дарувалла. Вот как встретятся мистер Мартин и Суман. Настырный миссионер приводит детей в цирк, и олух царя небесного влюбляется в циркачку.
Почему нет? Иезуит вскоре обнаружит, что Суман для него предпочтительнее целомудрия. Вымышленного мистера Мартина должен сыграть опытный актер, и сценарист обеспечит этот персонаж гораздо более выигрышными чертами личности, чем у Мартина Миллса. По сценарию соблазнение мистера Мартина будет историей его вероотступничества. В следующей идее сценариста не было ни капли лукавства или озорства: Джон Д. сыграет идеального мистера Мартина. Как счастлив будет он – играть не инспектора Дхара!
Какой сценарий может из этого получиться – никакого сравнения с реальностью! Вот когда доктор Дарувалла понял, что ничто не мешает ему вывести самого себя в этом фильме. Он бы не стал делать себя одним из главных героев – второстепенного персонажа, полного прекрасных намерений, пожалуй, достаточно. Но как описать себя? – задавался вопросом Фаррух. Сценарист не знал, что он вполне хорош собой, а назвать себя «очень умным» – это было бы как-то несолидно; кроме того, в кино можно изобразить лишь внешний вид.
В кабинете доктора не было зеркала, поэтому он представил себя таким, каким его часто отражало зеркало в полный рост в фойе клуба «Дакворт», – элегантный джентльмен, настоящий даквортианец. Такой джентльменский доктор может сыграть небольшую, но ключевую роль в сценарии, поскольку персонаж миссионера-благодетеля будет, естественно, одержим идеей, что Ганеша можно избавить от хромоты. В идеале мистер Мартин приведет мальчика на осмотр не к кому-нибудь, а к самому доктору Дарувалле. Доктор озвучит горькую истину: Ганешу придется делать упражнения, которые укрепят его ноги, здоровую и искалеченную, но мальчик навсегда останется хромым. (Несколько сцен с хромым мальчиком, мужественно и через не могу выполняющим эти упражнения, отлично подошли бы, чтобы вызвать сочувствие зрителей.)
Как и Рахул, доктор Дарувалла наслаждался этой фазой своей истории, точнее – сюжета. Какой трепет испытываешь от примерки этих своих вариантов! В начале их всегда так много!
Но эйфория, как в случае убийства, так и в случае сочинения, недолговечна. Фаррух начал беспокоиться, что его шедевр уже низвелся до романтической комедии. Двое детей сбегают в правильном лимузине; цирк их спасает. Суман отказывается от небесной прогулки и выходит замуж за миссионера, который перестает быть миссионером. Но и создатель того, что называлось Инспектором Дхаром, заподозрил, что это слишком уж счастливый финал. Надо, чтобы случилось что-то плохое, подумал сценарист.
Так, полный размышлений, и сидел в своем кабинете доктор, спиной ко двору для целительных прогулок. Возможно, доктору Дарувалле следовало бы устыдиться, что в обстановке госпиталя для детей-инвалидов он пытался представить себе какую-нибудь маленькую трагедию.
Неромантическая комедия
Вопреки предположению Рахула полиция не нашла колпачок серебряной авторучки с надписью «Индии». Зажима для денежных купюр уже не было под бугенвиллеями, когда заместитель комиссара полиции осматривал тело убитого мистера Лала. Серебро так блестело в лучах утреннего солнца, что попало на глаза вороне. Из-за этого колпачка ворона и обнаружила труп. Ворона начала выклевывать глаз мистера Лала; затем, когда она занялась открытой раной за ухом мистера Лала и той, что была на его виске, первый стервятник опустился на поле для гольфа возле девятой лунки. Ворона не уступала свою добычу, пока не прилетели другие стервятники, – в конце концов, она ведь первой нашла тело. Перед тем как улететь, птица украла серебряный колпачок – вороны всегда крадут блестящие предметы. То, что ворона тут же потеряла свою находку в потолочном вентиляторе обеденного зала клуба «Дакворт», не обязательно говорило о явно переоцененных умственных способностях птицы – просто лопасти вентилятора в то утро периодически сверкали, попадая в солнечный луч, что и привлекло зоркую ворону. Однако потолочный вентилятор оказался самым неподходящим местом, чтобы на него садиться, и официант грубо прогнал нагадившую птицу.
Что касается блестящего предмета, который ворона так крепко держала в своем клюве, он застрял в механизме потолочного вентилятора, временно нарушив его работу. Доктор Дарувалла был свидетелем этого нарушения; доктор также видел, как гадящая ворона садилась на вентилятор. Так что серебряный колпачок существовал лишь в перегруженной памяти доктора Даруваллы, и доктор уже забыл, что вторая миссис Догар напоминала ему кого-то из старых кинозвезд. Фаррух также забыл о весьма болезненном столкновении с миссис Догар в фойе клуба «Дакворт». Это блестящее нечто, которое утратили сначала Нэнси, затем Рахул, а потом ворона, теперь могло быть утрачено навсегда, поскольку перспектива найти его лежала в пределах имеющих свои границы дарований доктора Даруваллы. Честно говоря, как память, так и наблюдательность тайного сценариста оставляли желать лучшего. Было бы разумней положиться на механизм потолочного вентилятора – что он выплюнет колпачок от авторучки и предоставит его, как чудо, в распоряжение детектива Патела (или Нэнси).
А Мартину Миллсу для спасения требовалось чудо почти невозможных совпадений, поскольку месса началась слишком поздно, чтобы отвлечь миссионера от его самых тяжких воспоминаний. Были времена, когда каждая церковь напоминала Мартину о Пресвятой Деве Марии Победительнице. Когда его мать была в Бостоне, Мартин всегда ходил на мессу в церковь Пресвятой Девы Марии Победительницы на улице Изабеллы – это всего лишь в восьми минутах ходьбы от «Рица». Проснувшись воскресным утром в День благодарения, молодой Мартин, тогда ученик девятого класса, тихонько выскользнул из спальни, которую делил с Арифом Комой, не став его будить. В гостиной этого двуспального номера Мартин увидел, что дверь в спальню его матери приоткрыта; это покоробило мальчика как свидетельство беспечности Веры, и он хотел прикрыть дверь, прежде чем выйти из номера – он спешил на мессу, – когда его окликнула мать.
– Это ты, Мартин? – спросила Вера. – А где твое «доброе утро»? Иди поцелуй маму.
Покорно, хотя ему было неприятно видеть мать в сильно надушенном хаосе ее будуара, Мартин подошел к ней. К его удивлению, и Вера, и ее постель были в полном порядке; у него сложилось впечатление, что мать уже приняла ванну, почистила зубы и сделала прическу. Простыни не были скомканы, значит у его матери не было сегодня дурных снов. Кроме того, на Вере была красивая ночная сорочка, почти девичья на вид; она подчеркивала Верину выразительную грудь, но вполне целомудренно, а не бесстыдно, как часто в таких случаях. Мартин осторожно поцеловал мать в щеку.
– Ты в церковь? – спросила его она.
– Да, на мессу, – сказал Мартин.
– Ариф еще спит? – спросила Вера.
– Думаю, да, – ответил Мартин. Имя Арифа в устах матери напомнило Мартину болезненную неловкость, испытанную им накануне вечером. – Напрасно ты спрашивала Арифа о таких… личных вещах, – внезапно сказал он.