Мама была одета, а в руках держала четыре обувные коробки.
— Ты просидел здесь всю ночь?
— Большую часть.
Он вытянул руки и попытался ослабить боль в мышцах шеи.
— Думаешь про детей?
— Да.
— Все образуется. Надо довериться Богу.
— Я пытаюсь, мам, но это нелегко.
Когда-то веры у него было больше. На этой неделе она пасовала перед надвигающейся реальностью.
Мама поставила на пол возле его кресла две картонные коробки с оранжевой найковской полоской.
— Распродажа обуви? — Таннер попытался улыбнуться. — Ты купила это детям?
— Нет. Это для тебя.
Мама положила ладонь на его руку и подождала, пока он повернется к ней.
Ему нужны новые кроссовки?
Может быть.
Он крепко завяжет их и позволит унести себя как можно быстрее далеко-далеко от кошмара, в который превратилась его жизнь. Но судя по маминому лицу, в этих коробках вовсе не обувь.
— Мам?
— Письма твоего отца.
Письма, которые приходили бесперебойно много лет — раз, а иногда два в неделю — с того дня, когда отец уехал.
Письма, которые Таннер никогда не читал.
Отказывался открывать.
Со временем они перестали приходить. Отец все еще звонил, и мама заставляла Таннера разговаривать с ним, но за эти годы он очень старался выдавить отца из своей жизни и отказывался от приглашений присутствовать в его.
— Зачем ты их хранишь?
— Думала, что однажды ты захочешь их прочитать.
— Я не хочу.
— Таннер.
Ее непреклонный тон вынудил его поднять глаза к потолку.
— Нам обязательно это делать?
— Да. — Мама опустилась на скамеечку рядом с ним и положила руку ему на колено. — Все эти годы ты винил отца, и мне стыдно признать, что я позволяла тебе это. Но ты не все знаешь.
Таннер выпрямился в кресле, во рту у него пересохло.