Ущелье Печального дракона (сборник): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Стражи памирской пещеры сумели хранить страшную тайну, защитив людей от заразы бессмертия, о котором вновь народившиеся поколения грезили, как о самом великом счастье, не понимая и не ведая, что бессмертие не может уберечь от смерти. Разве кто устоит перед искушением отведать напитка богов, даже если каждый будет наперед знать, к каким последствиям это приводит. Человек уже не однажды держал в руках ключи от бессмертия, но ни разу не смог преодолеть границу, отделяющую его от сверхчеловеческого.

— Ну, а если допустим, — пытался рассуждать я, — что бессмертия достигли бы лучшие представители человеческого рода, разве не сказались бы преимущества, полученные в результате непрерывного прогресса их интеллекта и нескольких веков плодотворного творческого труда на благо всей цивилизации?

— А если в скором времени, — в тон мне подхватывал Керн, — общество расколется на две части: высокоразвитую элиту бессмертных интеллектуалов и остальную массу обыкновенных смертных, далеко и безнадежно отставших по умственным и иным способностям, от своих сверхгениальных собратьев, которые по мере их неминуемой деградации могут натворить невесть что?

— Однако общество, — продолжал настаивать я, — сознательно пошло бы на такой шаг и выделило бы из своей среды не только самых лучших, но и самых сознательных представителей цивилизации для участия в эксперименте.

— А на сколько хватит этой сознательности? На три поколения? На пять? На десять? Кто может поручиться, что пятнадцатое поколение было бы вне себя от счастья, обнаружив при рождении на земле, помимо обычных смертных, еще и замкнутую касту бессмертных сверхинтеллектуалов, которые к тому времени с коварным лукавством богов забудут о том, что им наказывали наивные пра-пра-пра-прадеды. Затем прекратится умственный прогресс в среде участников рискованного эксперимента. В действие вступят глубинные силы эволюции, которые подпишут неумолимый приговор новоявленным богам и обратят их в обезумевших чудовищ. Эволюционные процессы, мой друг, необратимы. Природу нельзя обмануть.

— Но ее можно изменить! — не сдавался я. — И бессмертные сверхгении несомненно смогли бы это осуществить.

— Есть законы, на которые не смеет посягать человеческий разум. Нельзя покушаться на гармонию природы, ибо результат всегда будет не в пользу людей. Теоретически можно перевести Землю на другую орбиту или застопорить ее вращение вокруг оси — в рамках законов механики это допустимо. Но как отразится это на земной жизни? Что станет с животным и растительным миром и уцелеет ли человеческая цивилизация в результате такого эксперимента? Рождение, развитие, смерть закодированы в человеке (как и у всего живого) с момента зачатия. Непрерывное долголетие разрушает этот хорошо отработанный цикл: отодвигается (хотя и не полностью устраняется) смерть, останавливается развитие и прекращается дальнейшее продолжение рода. Природа не терпит бесцеремонного обращения с ее фундаментальными законами. Она жестоко мстит.

— Но природа познаваема! — не отступал я. — Разгадав тайны жизни, можно заново переписать весь генетический код. В результате заданный цикл: рождение — жизнь — смерть изменится, и человечество обретет подлинное бессмертие.

— Что ж, желаю удачи, — иронически резюмировал Керн, желая, видимо, сбавить накал дискуссии.

Вот так мы спорили — и на обратном пути из Прибалтики, и в Москве, и в самолете, и по дороге к ущелью, когда безотказный трудяга-«газик» вез нас по памирскому тракту.

Порой Керн казался мне каким-то нездешним мудрецом-отшельником, отгородившимся от мира стеной причудливых идей. Но несмотря на эту отрешенную невозмутимость в каждом его слове сквозила твердая, непоколебимая уверенность в собственной правоте. Его вдохновенная убежденность захватывала, восхищала — однако не гипнотизировала и не подавляла. Иногда я испытывал двоякое чувство, примерно такое же, что и при чтении каких-нибудь витиеватых восточных трактатов: когда имеешь перед собой мысли, заведомо неверные, но это нисколько не мешает по достоинству оценить гениальность воссозданных образов и воздать должное тому, кто так красиво заблуждается.

Так все же — куда и зачем мы шли? Что влекло нас в ледяную пустыню и что ждало там, под сводами мертвой пещеры? Неуловимый призрак бессмертия, ведущий в безвыходный тупик? Ну а что дало мне приобщение к тайне памирских магов, о которой сбивчиво поведал средневековый монах, если я даже не знал, в чем следовало больше сомневаться: в правдивости рассказа Альбрехта Роха или в правильности истолкования Керна?

Но, может, как раз сомнение и было сейчас главным. Именно сомнение — оно всегда ведет к истине. Ибо какие бы неожиданности не подстерегали нас на берегу Теплого озера — мы шли вперед, чтобы установить истину, узнать правду, сколь бы жестокой и горькой она не оказалась.

Глава III

Рёв в ночи

Еще издали водопад приветствовал нас ворчливым рокотанием. Керн почти бегом преодолел последние двести метров. Я поминутно задирал голову, пытаясь разглядеть на неприступном гребне черной стены хоть что-нибудь, ускользнувшее от меня в прошлый раз, но головокружительная круча ничем не намекала на свою тайну.

Площадка со спиральной надписью, с которой начались все мои приключения, весело искрилась на солнце причудливыми треугольниками. Керн первым делом бросился к ней. Он точно преобразился. Стройный и одухотворенный, он стоял над таинственной надписью, поглядывая то на свернутые треугольники, то прямо перед собой, то куда-то вверх. Его умные живые глаза выражали одновременно и радость, и спокойствие, и уверенность, и удовлетворенность достигнутой целью.

Я присел на карточки перед спиралью и осторожно, ласково ощупал глубокие выбоины. Пятерка повторяющихся треугольников выделялась чинной стройностью — и не только потому, что была знакома мне более остальных: из всей вычурной надписи именно в пятерках одинаковых треугольников еще не просохла влага от дождя и росы, их грани оказались чуть глубже, чем у других. Озадаченный неожиданным открытием, я начал лихорадочно соображать, что бы это могло значить. Но тут Керн, стараясь перекрыть шум водопада, прокричал над моим ухом:

— А что если спираль связана с астрономическими расчетами? Может, здесь цифры, а не буквы?

Я с сомнением покачал головой, хотя предположение Керна было вполне приемлемым: просто я уже вбил себе в голову, что спираль — надпись, и теперь, чтобы поверить в обратное требовались весьма солидные доказательства. Солнце стояло высоко над ущельем, жарко припекало и слепило глаза. В ревущем потоке водопада и в пенистом водовороте реки его лучи распадались на тысячи сверкающих блесток. Не верилось, что не далее, как вчера здесь, в ущелье, бушевала настоящая вьюга.

Летний снегопад с грозой — это возможно только на Памире. Липкие хлопья мокрого снега кружились в необузданном вихре, безжалостно искалывая лицо и тяжелой коростой облепливая спину. Временами мутный полумрак озарялся вспышками невидимых молний, и тогда стены ущелья, скрытые за сплошной пеленой снегопада, содрогались от громогласного, десятикратно усиленного и повторенного эха. В реку срывались и скатывались обломки скал, потревоженные раскатами грома или смытые ручьями тающей снеговой жижи. Узкие берега во многих местах захлестывала высоко поднявшаяся вода. Двигаться приходилось медленно, с особой осмотрительностью обходя каменные завалы и осторожно, чтобы не подвернуть ногу, ступать на скользкие шаткие валуны.

На всем пути — ни одного укрытия. Промокшие насквозь, мы согревались, где можно, только быстрой ходьбой. И все шли, шли, шли — упрямо лезли вперед, почти не останавливаясь, лишь на минуту, чтобы перевести дух, приваливались набрякшими рюкзаками к скале. А сил хватало едва, чтобы улыбнуться друг другу. Нужно было во что бы то ни стало засветло добраться до злополучной зороастрийской пещеры, где месяц назад работала археологическая экспедиция, где бросили мы продукты и горючее. Только там можно было найти сухое пристанище и спастись от пронизывающего холода, ветра и снега. Поэтому оставался единственный выбор — идти вперед.

И мы шли — обессиленные, измученные, голодные, наперекор разгневанной стихии, навстречу такой же неизвестности, которая звала когда-то вперед за горизонт Колумба и Магеллана, Хабарова и Ливингстона. Пусть ждали нас впереди иные горизонты, но чувствовали мы себя тоже первопроходцами — колумбами истории — хоть и было это путешествие в сказку.

Героическое упорство было наконец вознаграждено: в полной темноте мы добрались до цели. В пещере пахло осенней сыростью и талым снегом. Ящики с консервами, лопаты, веревки, канистра с керосином нетронутыми лежали возле стены. Нас трясло от холода. Вода ручьями стекала с одежды, оставляя повсюду следы и лужицы. Керн светил фонарем, пока я рылся в ящиках и искал под брезентом помятый безногий примус, брошенный здесь за ненадобностью. Мы извели полкоробка спичек, прежде чем в пещере, передразнивая завывания ветра, загудело упругое синеватое пламя. При виде огня сделалось еще холоднее.

Рюкзаки не промокли, и в этом было спасение. Керн первый разделся донага, облачился в теплую меховую куртку и по пояс залез в спальный мешок. Я последовал его примеру. Но только когда опустела большая кастрюля с кипятком и мы доели по второй банке разогретых консервов, по телу разлилась наконец долгожданная теплота, и стало клонить ко сну. Я блаженно прикрыл глаза, с довольной улыбкой слушая, как по темному ущелью аукают раскаты грома и с диким шаманским воем носится яростный ветер.

Так было вчера. А сейчас невдалеке от площадки со спиральной надписью Керн аккуратно раскладывал на земле набор мудреных приспособлений. Закончив подготовку, он предусмотрительно отступил подальше от водопада и принялся надувать воздушный шар, зачалив его с помощью веревки за большой камень, а я занялся мотком шелкового троса, предназначенного для страховки. Приготовления отняли с полчаса. Уже готовый к взлету, Керн обнял меня за плечи и, показав глазами вверх на небо, наполовину закрытое оболочкой шара, сказал со своей обычной полуиронической улыбкой:

— Телеграмму домой жене оттуда уже не дашь.

И оттолкнувшись, легко, как птица, он устремился ввысь. Подъем оказался сложным. Не успел Керн взлететь вверх на несколько метров, как шар начало раскачивать ветром из стороны в сторону и бить о каменную стену. Керн беспомощно висел на лямках с тяжелым баллоном за плечами. Сначала его закрутило, потом закачало, как маятник на ходиках, потом опять закружило — в обратном направлении. Шар дернуло, рвануло к реке, и я еле устоял на ногах, из последних сил удерживая веревку, захлестнутую вокруг камня. Чуть передохнув, я покрепче ухватился за трос и стал осторожно отпускать его быстрыми перехватами.

Подъем продолжался. Шар удалялся, и справляться с ним там, на высоте, становилось все труднее. Раза два его относило на средину ущелья. Натягивая трос, как струну, он замирал над рекой и, казалось, никакая сила не заставит невесомую оболочку повернуть назад к стене. Но вот ветер менялся, стихал, и шар возвращался — медленно, как бы нехотя, а я со страхом следил, не подхватит ли его тут внезапный вихрь и не ударит ли с размаху о камень. За прочность оболочки Керн ручался, но выдержит ли удар человек, находившийся во власти ветра и случая.

С опасным приземлением Керн справился мастерски. Поднявшись чуть выше края пропасти, он выждал, когда его занесет над гребнем, выдернул шланг из баллона и, понемногу выпуская газ, плавно полетел вниз, исчезая из виду. Для повторного подъема водорода не оставалось. Было условлено, что я поднимусь по лестнице. Спустя минуту над ущельем плавно и грациозно всплыл воздушный шар. Освобожденный от тяжести, он легко, как парус, трепыхался в струях попутного ветра и, быстро набирая высоту, улетал все дальше и дальше — наискось вверх к ледникам. Не успел я подготовить к подъему рюкзаки, как ползущие тени от набегавших облаков уже полностью зализали светлое расплывчатое пятнышко.

По-прежнему шелковый трос оставался единственной нитью, связывающей верх и низ пропасти. Керн долго не подавал никаких знаков, но судя по тому, что веревка поминутно дергалась и подтягивалась, у него было все в порядке. Наконец Керн закрепил трос — над гребнем стены показалась его голова. Я махнул рукой, и оба рюкзака короткими натужными скачками поползли вверх. И когда на дно пропасти опустилась капроновая лестница с привязанным на конце камнем, а вслед за ней — веревка с широкой петлей, — наступил мой черед. Я окинул прощальным взглядом ущелье, залитое солнцем, пролез в петлю так, что веревка прошла подмышками, и решительно подступил к лестнице, сплетенной из волосяных полупрозрачных лесок, похожих на паутинки. Не верилось, что тонкие, почти невидимые нити способны выдержать тяжесть человека.