Глобализация и спираль истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для 451 г. мы имеем единую ставку земельного налога для всех земель Нумидии (по данным, приводимым Валентинианом III) — в размере 20 силиков (5/6 солида) за центурию (200 югеров) ([130] р.464). Если предположить, что та же ставка применялась и в Ситифенской Мавритании, то со всех используемых земель этих двух провинций (2,45 млн. югеров) империя собирала в качестве земельного налога в 451 г. 10 тысяч солидов, а со всех четырех провинций эта сумма составляла бы около 20 тысяч солидов.

3. Комментарии к инфляции и денежному обращению в Римской империи

Инфляция в Римской империи усиливалась в течение П-Ш вв. и к началу IV в. переросла в гиперинфляцию. Сів. н. э. и до начала IV в. цена на хлеб в денариях выросла в 200 раз ([161] р.242). А с 324 г. до конца IV в. инфляция (рост цен золота в денариях) составила 10 000 раз ([130] р.440). Причиной такой сильной инфляции не могло быть уменьшение серебряного содержания денария и превращение его в медную монету. Как будет показано далее, эта причина связана с демографическим и экономическим крахом Римской империи.

Известные в истории периоды гиперинфляции, например, начало 1920-х годов в Германии (когда немецкая марка обесценилась в сотни миллионов раз), были связаны с обращением бумажных денег, изготовление которых обходилось очень дешево. Причем, стоимость их изготовления не зависела от номинала — от приписывания все большего числа нулей на банкноте эта стоимость не менялась, поэтому печатание денег для правительства все равно оставалось прибыльным занятием. И это — одна из причин, почему печатный станок в Германии в те годы работал на полную мощность.

Ничего подобного не могло происходить при выпуске медных или бронзовых денег. Себестоимость их выпуска довольно высока, и в условиях сильной инфляции и обесценения монет дальнейший их выпуск неизбежно должен был стать убыточным. Что же явилось причиной такого беспрецедентного (в 2 миллиона раз) обесценения римских денариев? В любом случае, в этом нет вины римских императоров. Выпуск новых медных и бронзовых монет для них с какого-то момента стал настолько убыточным, что вряд ли они даже помышляли о том, чтобы продолжать их чеканку. Количество бронзовых и медных монет на руках у населения в III–IV вв. было так велико, что расчеты велись в мешках (follis) медной монеты. Один золотой солид при Диоклетиане (284–305 гг.) приравнивался к 348 мешкам медной монеты ([195] р.117). При этом в каждом мешке было порядка 1000 монет ([130] р.440). Очевидно, что при таком курсе медных монет — намного ниже себестоимости их производства — предположить, что императоры продолжали их чеканить, вбрасывая все новые массы монет в обращение, равносильно тому, что обвинить их в идиотизме.

Кроме того, даже чисто физически они не имели никакой возможности изготавливать новые деньги с такой скоростью, с какой происходила инфляция. Так, с 324 г. примерно за 10 лет денарий обесценился по отношению к золоту в 60 раз, что свидетельствует об инфляции в размере приблизительно 50 % в год ([130] р.440). Для того чтобы достичь такой инфляции посредством выпуска новых денег, императоры должны были удваивать общее число всех выпущенных бронзовых и медных денег в Римской империи каждые два года, что физически было сделать невозможно. Поэтому римские императоры не виноваты в гиперинфляции III–IV веков. Наоборот, известно, что начиная с III в., они прилагали большие усилия, направленные на стабилизацию денежного обращения.

Кроме того, если бы такая массовая чеканка действительно имела место, то археологические раскопки, относящиеся к V–VI вв., должны были бы продемонстрировать огромные россыпи медных денег, которые все жители империи должны были носить с собой огромными мешками (как это было в III–IV вв.). Но они говорят об обратном. Например, были произведены раскопки на огромном участке некогда большого римского города Луни на севере Италии, и найденное там количество монет, относящихся к раннему средневековью (VI–VIII вв.), приблизительно в 100–200 раз меньше, чем на таком же участке городской территории сирийского города Дехес ([81] рр.355–356). Таким образом, мы видим сначала бешеную инфляцию и рост цен, а вслед за этим исчезновение денег! Это могло произойти лишь в одном случае: императоры действительно предпринимали серьезные усилия по упорядочению обращения медных монет, как, например, Аврелиан (270–275 гг.), Диоклетиан (284–305 гг.) и Валентиниан III (425–455 гг.); в этих целях они проводили денежную реформу. Они вводили в обращение новые медные или бронзовые монеты и устанавливали курс обмена старых монет на новые — например, мешок старых монет обменивался на одну новую монету. Но проблема состояла в том, что под влиянием внешних факторов (и главный фактор — беспрецедентное сокращение населения) инфляция продолжалась, и цены, выраженные уже в новых монетах, а не в старых мешках монет, все равно продолжали расти[68]. Поэтому через какое-то время опять приходилось проводить денежную реформу — обменивать мешки старых монет на новые монеты. И так до тех пор, пока, как мы видим по результатам раскопок, медных монет в городах Италии не осталось в 100–200 раз меньше, чем в городах Сирии.

Сказанное выше касательно обмена денег и нестабильности денежного обращения подтверждено письменными источниками и является установленным фактом. Хорошо известно по историческим документам, что, хотя усилия по стабилизации денежного обращения предпринимались и в западной, и в восточной части империи, но результат их был совершенно разным. Попытки ввести стабильное обращение медных монет в V в. предпринимал не только император Валентиниан III, но и короли вандалов в Африке. Но все они не были успешными — стоимость новых медных монет по отношению к золоту и ко всем товарам опять стала падать вскоре после введения их в обращение. В отличие от них, императору Анастасию (491–518 гг.) в Восточной римской империи удалось успешно ввести новые медные деньги и поддерживать их стабильный курс к золотому солиду ([130] рр.443–444). Таким образом, начиная с V в., когда произошло разделение империи на западную и восточную части, на Востоке мы видим все признаки стабильного денежного обращения, а на Западе мы видим продолжение инфляции.

Все сказанное выше свидетельствует о том, что чеканка монеты не могла быть причиной гиперинфляции в Западной Римской империи. Одной из главных причин было непрерывное сокращение населения, вызывавшее избыток денег на руках и соответствующий рост цен. Другой важной причиной была, очевидна, очень высокая монетизация экономики на Западе. В главах VIII и IX об этом будет сказано подробнее, но суть состоит в том, что в западной половине Римской империи сложилась и функционировала в течение нескольких столетий высокоспециализированная рыночная экономика с массовым производством товаров на рынок. А на Востоке экономика была более примитивной, с преобладанием натурального хозяйства. В течение III–IV вв. размеры рыночной экономики на Западе очень резко сократились и она откатилась до того уровня, что существовал в восточных провинциях.

Поэтому часть указанного обесценения (в 2 000 000 раз к концу IV в.), очевидно, объясняется сокращением населения, а часть — переходом от рыночной экономики к полунатуральному хозяйству. Но полного возврата к натуральному хозяйству, как полагают многие авторы, не произошло, или еще не произошло к V–VI вв. Керамика и зерно Северной Африки продолжали, хотя и в небольших количествах, отгружаться в Рим, южные города Галлии, Испанию. В Италии продавалась недорогая одежда из Сирии. Сирийские, еврейские и карфагенские торговцы продолжали в V в. и начале VI в. активно торговать товарами из Восточной Римской империи и Африки как в Италии, так и в Галлии и Испании. Григорий Турский (живший в VI в.) упоминал о поставке вина из Сирии в Галлию, имеется много других упоминаний о самых разных товарах, привезенных с Востока, в западных провинциях ([138] рр.27, 23–24; [131] р.850). Как видим, торговля далеко не ограничивается предметами роскоши: торгуют недорогой одеждой, африканской кухонной керамикой, зерном, вином и т. д. Да и большинство найденных монет (как в Луни, так и в Карфагене) — бронзовые, использовавшиеся для текущих расчетов. В Луни в этот период даже чеканили свинцовые монеты ([138] р.72), возможно из-за нехватки бронзы или ее дороговизны; в любом случае, они были предназначены также для мелких расчетов. Поэтому торговля и денежные расчеты в Западной Римской империи не исчезли, они просто стали более простыми и примитивными — такими, какими были до этого на Востоке империи.

Как же определить, какая часть обесценения римских монет (в 2 миллиона раз) связана с сокращением населения, а какая часть — с изменением характера товарообмена и степени монетизации экономики? Определить это, конечно, только имея цифры инфляции невозможно. Но у нас имеются археологические данные, свидетельствующие, что разница в количестве монет на городской территории в Италии и Сирии в VI–VII вв. составляла 100–200 раз. Эти данные и есть не что иное, как демографический показатель, который указывает на 100-200-кратную разницу в плотности городского населения в Италии и Сирии в тот период (ведь хорошо известно, что итальянские города в то время пришли в полнейший упадок, а многие и вовсе исчезли). Что касается самого механизма, при помощи которого образовалась эта разница в количестве монет на Западе и на Востоке (периодические изъятия западными императорами мешков с медными монетами (follis) и их замена на новые медные и бронзовые монеты), то этот механизм выше был подробно описан.

Глава IV. О «белых пятнах» в истории античности и раннего средневековья

В предыдущей главе было показано, что, какие бы мы ни использовали источники информации и в какой бы то ни было области: демография, финансы, денежное обращение, экономика промышленности, растениеводства и животноводства, рост и сокращение городов, образование и исчезновение деревень, образование и исчезновение лесов и пустынь, войны и военные действия, исчезновение и образование языков, — все свидетельствует о произошедшем к началу средних веков катастрофическом уменьшении населения большинства западных территорий Римской империи (Галлии, Испании, Италии и северной Африки). И нет никаких серьезных доказательств обратного, то есть наличия в раннем средневековье существенного населения на этих территориях, опять, к каким бы источникам и в какой бы области мы ни прибегали. Поскольку по всем приведенным оценкам население на этих территориях по сравнению с периодом расцвета античности сократилось в несколько десятков раз или даже в 100 раз и более, то определение точного размера этого сокращения, или точного размера населения тех или иных стран в эпоху раннего средневековья, не имеет большого смысла, и я не буду пытаться дать этим показателям более точную оценку. Для исторического анализа, в отличие от точных наук, важны не точные цифры, а понимание порядка этих цифр.

Важно еще отметить тот факт, что, хотя отдельные сделанные выше оценки можно попытаться оспорить, и у меня нет сомнений, что такие попытки будут предприняты, но многие из них сделаны на основе данных археологии, которые, как отмечали английские историки Р.Ходжес и Д.Уайтхауз, обладают одним важным качеством — они не лгут. В своих книгах, опубликованных еще в начале 1980-х гг., они писали о необходимости с учетом этих археологических данных пересмотреть существующие взгляды на так называемые «темные века» (V–IX вв.), поскольку, как они указывали, эти данные свидетельствуют о том, что территория Западной Европы в этот период была очень слабо населена, намного слабее, чем в эпоху поздней античности и чем в последующие столетия ([138] рр.176, 106).

Однако этот вывод и эти археологические результаты в своем большинстве до сих пор так и не были приняты во внимание. Например, в Энциклопедии Британника 2005 г. можно прочитать, что варвары, поселившиеся в Испании в V в., насчитывали около 200 тысяч, а проживавшие там римляне — «возможно около 6 миллионов» [193]. Возникает, вопрос, откуда взялась эта оценка, и почему она не согласуется со всей другой информацией по Испании для V–VIII вв. (см. главу III). Наиболее вероятно, что эта оценка (6 миллионов) была сделана еще в XIX веке К.Белохом, который в то время имел очень мало археологической информации, в сравнении с тем, что мы имеем сегодня; кроме того, эта сделанная им оценка относилась к концу правления Августа (14 г. н. э.) [68]. Но если это так, то это все равно что писать, например, что население Северной Америки в XVI в. было «возможно» 200 миллионов, поскольку именно такой величины оно достигло в XX в. Если же брать оценки именно для поздней античности и раннего средневековья, то демографические историки еще задолго до появления книг Р.Ходжеса и Д.Уайтхауза по археологии высказывали мнение о значительном сокращении населения по сравнению с расцветом античности. А. Джо нс в 1964 году, на базе данных римского ценза, приводил оценку населения Галлии в начале IV в.: менее 2,5 млн. чел., что означало сокращение по сравнению с периодом расцвета античности примерно в 6–8 раз (см. главу III).

Известно, что численность населения во все исторические периоды сильно менялась, и практически невозможно найти длительный период, в течение которого население какой-либо страны оставалось неизменным, что признают все демографические историки ([139]; [99]). Например, за последние несколько столетий произошли прямо-таки кардинальные демографические изменения. Всего за три столетия: с начала XVIII в. до начала XXI в. население Великобритании увеличилось в 8–9 раз, население России — в 12–13 раз, а население Северной Америки — примерно в 300 раз ([99] р.64). И хотя в последнем случае такой рост объясняется в основном иммиграцией, но основная часть этих иммигрантов приехала из той же Великобритании, России и других европейских стран. Эти цифры показывают, как значительно только за три последние столетия выросло европейское население, включая переселенцев из Европы в другие части света. Как уже говорилось выше, бурный демографический рост происходил в Европе и в предшествовавшие столетия, начиная приблизительно с IX–X вв., в течение которых (т. е. к началу XVIII в.) население также выросло, по-видимому, в десятки раз. По словам Р.Лопеза, писавшего в 1960-е гг., «демографический взрыв десятого века был началом цепной реакции, которая еще не закончилась по прошествии тысячи лет» ([149] р. 120). Но история человечества не ограничивается последними 10–12 столетиями, а более или менее известная нам сегодня, насчитывает 4–5 тысячелетий. И в периоды расцвета древних цивилизаций: в Греции и Риме в эпоху античности, в Месопотамии и Египте в еще более древнюю эпоху, — там была очень высокая концентрация населения, достигавшая, например, в античных греческих государствах и в Римской республике, по оценкам историков и по данным римских цензов, 80-100 человек на кв. км. и более ([125] II, р.396; [79] р. 136). Это существенно выше нынешней средней плотности населения в Европе — 32 чел./кв. км. [111] А соответствующий средний показатель средиземноморских стран в эпоху расцвета античности составлял, по оценкам историков, 20–25 чел./кв. км. ([186] р.85) Совершенно естественно, что если население бурно росло 10–12 столетий и сегодня мы имеет плотность населения, сопоставимую с той, что была две или две с половиной тысячи лет назад, то между этой эпохой и эпохой бурного демографического роста (начиная с IX–X вв.) должен был быть период, также достаточно продолжительный (если только речь не шла о тотальной катастрофе), в течение которого оно уменьшалось. Население целой части света не может целое тысячелетие бурно расти и оставаться при этом на том же уровне, какой был до этого роста. Точно так же оно не может внезапно куда-то исчезнуть или взяться ниоткуда, такие изменения обычно происходят постепенно, в течение многих столетий.

Но не следует ожидать, что мы получим кем-то сделанный подробный статистический отчет о том, что происходило в низшей фазе демографического кризиса. Как отмечал демографический историк Т.Холингворт, «сокращение населения часто означало отсутствие каких-либо записей… это отсутствие исторических свидетельств мы видим там, где гибнут империи, рушатся города, вырождаются народы. Их численность уменьшалась и не оставалось никаких, или оставалось слишком мало, записей, для того чтобы засвидетельствовать сам этот факт, не говоря уже о его объяснении» ([139] р.335). К счастью, сегодня мы имеет результаты большого количества археологических исследований, которые дают возможность с полной уверенностью установить произошедшее в течение I–VI вв. н. э. существенное сокращение населения в Западной Европе, которое перестало быть гипотезой и стало научно установленным фактом.

Читатели могут спросить: а так ли важны демографические тенденции для понимания истории и исторических процессов. Да, они очень важны. Ведь история в конечном счете — это не история жизни отдельных выдающихся личностей, а история народов и населения конкретных стран или территорий, и от того, сколько было этого населения, зависело очень многое, в том числе и действия этих отдельных выдающихся личностей. Кроме того, многие исторические явления вообще невозможно понять или объяснить, если не знать, хотя бы приблизительно, какова была населенность тех или иных стран в данный исторический период. В предыдущих главах был описан ряд явлений, которые до сих пор остаются непонятными, и их можно с полным основанием считать «белыми пятнами» исторической науки. Самое удивительное, однако, состоит в том, что многие эти непонятные явления можно достаточно легко объяснить, стоит только принять тот вывод, который был доказан в предыдущих главах — о том, что в течение I–VI вв. население большинства территорий на Западе Римской империи неуклонно сокращалось, так что к VIII в. они представляли собой почти необитаемые пустыни или лесные массивы. Список некоторых из них представлен в таблице:

Таблица 1. Некоторые явления в истории поздней античности — раннего средневековья, не получившие удовлетворительного объяснения

Как видим, многие из тех «белых пятен», которые до сих пор вызывают недоумение историков, имеют вполне логичное и научное объяснение (подробнее некоторые из них рассматриваются в главах V и VI). Более того, сам основополагающий вывод, который дает возможность стереть эти «белые пятна» из учебников, уже давно признан и многими историками античности (см. главу I), и большинством историков, специализирующихся на эпохе раннего средневековья. Так или иначе, все историки, посвятившие себя изучению этой эпохи, понимали и понимают, о каком обществе идет речь. Например, крупнейший историк раннего средневековья Ф.Лот пишет о Галлии этого периода как об «обществе, без сомнения, малочисленном» ([153] р.233). Известный итальянский историк К.Сиполла указывает, что в VIII–IX вв. «людей было мало» ([118] р.11). Р.Лопез пишет о «малонаселенных темных веках» ([83] р.262). Р.Кёбнер и А.Верульст пишут о колонизации Галлии и Испании в раннем средневековье германцами ([82] рр.42, 48, 64–65; [136] р.171). Лависс в свое время отмечал, что в Галлии в VI в. «были лишь горы и равнины, реки и поля, и человеческий материал, который станет нацией лишь через много веков» ([151] р.347). Р.Коллинс и Р.Смит пишут об Испании раннего средневековья как о «безлюдной земле», «редко населенной или ненаселенной территории» ([102] р.229; [82] р.346). А вот что пишет известный французский историк Ж.Дюби о Западной Европе в 1000 году, то есть уже после того, как там начался демографический рост, зафиксированный археологией: «Первое, что нужно отметить, это то, что людей было мало, очень мало. Возможно, в десять, двадцать раз меньше, чем сегодня. Плотность населения — порядка той, что нынче встречается в Центральной Африке» ([23] с. 10–11). Или, например, типичное описание историками пейзажа Франции в раннем средневековье: «Опасности, связанные с пейзажем Темных Веков, трудно преувеличить. В лесах из бука и дуба, покрывавших все эти равнины и холмы, можно было встретить лишь случайное поселение… Волки водились в больших количествах… Путешественники, которым приходилось ночевать в пути и которым не удавалось добраться до какой-нибудь деревни или дома до темноты, рубили или ломали шиповник, росший густыми колючими зарослями, и окружали им свое пристанище или сооружали хитрые убежища, чтобы уберечься от кабанов, диких собак, зубров и волков» ([105] р.124).

Вместе с тем, все эти выводы историков — специалистов по поздней античности и раннему средневековью — никак не повлияли на общую историческую концепцию, принятую на Западе, которая и сегодня не делает существенных различий между населенностью Западной Европы в эпоху расцвета античности, раннем и позднем средневековье. Почему эта концепция до сих пор кардинально не пересмотрена, несмотря на многочисленные и неопровержимые данные, мнения историков и их призывы к такому пересмотру? Почему остальные историки упорно не желают слушать своих коллег и не замечают приводимых ими неопровержимых доказательств? Подробнее мы об этом поговорим далее (см. главу XIII), а пока ограничимся лишь констатацией того, что все указанные выводы и факты не привели ни к какому пересмотру «официальной» исторической концепции, принятой на Западе.

Разумеется, раз никакого пересмотра не произошло, то все «белые пятна», о которых шла речь выше, с точки зрения «официальной» истории, так и остаются белыми пятнами. Надо полагать, такая ситуация устраивает тех, кто руководит западной исторической наукой. Тем не менее, эти «белые пятна» ставят в недоумение и многих людей, и самих историков, и последним приходится все же каким-то образом комментировать эти «белые пятна», но правда, исходя из «официальной» исторической концепции. Что из этого получается, я хочу показать на нескольких примерах.

Так, в выпущенной французскими историками в 1997 г. книге «История Франции» содержится утверждение, что города, построенные римлянами в период своего расцвета, были чем-то вроде «потемкинских деревень», в которых якобы почти никто не жил. А построены они были исключительно в целях пропаганды, для того чтобы «показать в своей архитектуре величие и могущество Рима». В качестве единственного аргумента в пользу данного утверждения приводится тот факт, что в каких-то случаях важные городские кварталы римских городов были расположены вне стен города, например, на другом берегу реки ([136] р.106). Другими словами, римляне жили за чертой города, а в сам город только иногда ходили, как в музей. Так современными французскими историками объясняется факт резкого сокращения в конце античности площади городов: дескать, никакого сокращения не было, а повсюду стояли «потемкинские деревни» (по 200 гектаров площади, застроенные десятками тысяч зданий, большей частью многоэтажных), которые в какой-то момент их немногочисленные создатели решили порушить. Какой был смысл строить такие гигантские «потемкинские деревни» и нести огромнейшие затраты, и откуда у жителей античности взялись средства и силы для этого (в то время как у современной цивилизации не хватает сил и средств, чтобы даже обеспечить всех жильем), историки не объясняют.

Другим примером может служить утверждение (которое приводит целый ряд западных авторов) о том, что широкое распространение лесов во Франции и Германии в раннем средневековье объясняется религиозной любовью германцев к лесу, которую они смогли привить и галло-римлянам после переселения в Галлию ([190] рр. 164–165). Таким образом, опять объективное историческое явление (каким является массовое распространение лесов в Западной Европе в раннем средневековье) объясняется какими-то непонятными, в данном случае религиозными, мотивами живших в то время людей. Выше уже приводились и высказывания античных авторов, и данные археологии о том, что лесами зарастали не только луга и пустоши, но и пахотные земли, которые, таким образом, становились непригодными для сельского хозяйства. Поэтому когда читаешь такие утверждения, то возникает естественный вопрос: как собирались поддерживать свое существование галло-римляне и вновь поселившиеся германцы, у которых было столь сильно развито религиозное чувство к лесу, что совсем не оставляло им возможности заниматься сельским хозяйством?

Еще один пример «глубокой религиозности» галло-римлян и франков дает нам уже упоминавшаяся «История Франции». Там приводится следующее объяснение продолжавшемуся упадку и опустошению городов на юге Галлии в течение VII–VIII вв. (подробнее об этом см. главу VI). Дело, якобы, в том, что в этих городах в течение многих десятилетий постоянно не хватало епископов, поэтому их жители покинули города и переселились в сельскую местность, где по какой-то причине им показались более привлекательными частные церкви, построенные местными феодалами ([136] р.149). А почему этих епископов там именно в эти столетия хронически недоставало, куда это они все подевались, историки нам не объясняют. Опять мы видим, как вполне объективные исторические явления, такие как упадок городов, объясняются какими-то «не от мира сего» действиями массы населения, впавшего в какой-то языческо-католический фанатизм. Действительно, получается, что население было одновременно проникнуто и языческим фанатизмом, не позволявшим ему вырубать леса под сельское хозяйство, и в то же самое время оно представляло собой глубоко верующих католиков, бросающих свои дома и нажитое имущество из-за отсутствия католического епископа. Пожалуй, стоит удивиться, как вообще все эти «не от мира сего» жители Западной Европы не вымерли окончательно, и как из них получились столь прагматичные европейцы, которых мы видим в той же Западной Европе в последние столетия.

Конечно, отсутствие католических епископов в ряде городов юга Франции с VII по VIII вв., а в некоторых городах — до X века, — факт довольно примечательный. Известный бельгийский историк А.Пиренн привел в свое время список, включавший 33 города, то есть практически все города южных областей Франции, где не было епископов по меньшей мере в течение 100 лет, а в некоторых городах — в течение 300–400 лет. И, по его мнению, сам этот факт указывает на упадок городов и всех городских учреждений юга Франции ([180] рр.174–175). Но современным французским историкам каким-то образом удалось прийти к прямо противоположному выводу — что отсутствие епископов служило не свидетельством или результатом упадка городов в раннем средневековье, а самой причиной этого упадка.

В предыдущей главе говорилось о том, как в IX в. франкские короли со всей своей объединенной армией не решались вступать в сражение с несколькими тысячами норманнов. Вряд ли это можно объяснить военным превосходством последних, что и отмечают французские историки. Но в современной «Истории Франции» предлагают такое объяснение данного феномена: франкские короли умели только наступать, но совершенно не умели обороняться, так как для сбора армии требовалось очень много времени ([136] рр.188–189). Именно поэтому они смогли в какой-то момент захватить половину Европы, но были бессильны против нескольких тысяч норманнов, разгуливавших по их стране и разграбивших и сжегших десятки городов. Однако это противоречит фактам: в главе III приводилось несколько примеров, с комментариями Ф.Лота и Г.Дельбрюка, когда франкские короли успевали собрать всю свою армию и все равно не принимали сражение против нескольких тысяч норманнов.

Еще одно историческое «белое пятно»: прекращение участия Галлии в VIII–IX вв. в международной торговле в Средиземном море (см. более подробно главу VI), — современные французские историки объясняют тем, что галло-римляне и франки не умели дружить с арабами и непрерывно с ними воевали, в отличие, например, от итальянцев, которые умели дружить с арабами и поэтому развивали с ними торговлю ([136] рр.199–200). Надо полагать, что неумением дружить должен объясняться также тот факт, что Галлия почти не торговала в этот период и со скандинавами, и с Византией, и с теми же итальянцами. То есть, на несколько столетий все население Франции вдруг стало страшно недружелюбным, а потом опять резко изменилось и стало со всеми дружить и торговать.

[68] Еще раз повторю, что специально чеканить медную и бронзовую монету в таких количествах, как это было в III–IV веках, императоры не могли, поскольку очень быстро курс этих монет упал намного ниже себестоимости их производства. Денарии содержали в начале IV в. 5% серебра ([161] р.242), то есть их серебряное содержание уменьшилось в 20 раз. а обесценились они к этому времени уже в 200 раз, что сделало их чеканку страшно убыточной. То же относится и к медным монетам, которые обменивались в конце III в. в соотношении 348000: 1 к золотым монетам. Реальная стоимость меди не может быть в 348 000 раз меньше стоимости золота, это в сотни или тысячи раз меньше реальной стоимости меди. Поэтому чеканка новой монеты при таком курсе приносила бы очень большие убытки казне, не говоря уже о том, что высокая инфляция подрывала доверие к императору и могла вызвать очередной всплеск гражданской войны.