Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Я так давно разделяю все заботы этого народа, что и сам почти превратился в англичанина. Я уже с удовольствием читаю о том, как они берут города и выигрывают сражения, и втайне желаю неудачи всем врагам Британии. И все же любовь к человечеству вынуждает меня с тревогой наблюдать за его распрями. Я предпочел бы, чтобы европейские раздоры вновь были улажены по-дружески, ведь в этом прекрасном мире только войны вызывают у меня непреодолимую враждебность. Мне ненавистно, когда в драку вступают соперничающие государства, или мужчина с мужчиной, или даже женщина с женщиной.

Я уже тебе писал, что пока Европу раздирали междоусобицы, на театральных подмостках тоже шла ожесточенная баталия, и можно было опасаться, что наши певицы[396] полны решимости состязаться друг с другом в том, кто кого перепоет, до конца сезона. И знаешь, друг мой, наши опасения оказались не напрасными! Они не только задумали меряться силами до конца сезона, но, что того хуже, петь одно и то же и, наконец, — что уже вовсе нестерпимо — вынуждать нас платить им за это.

Уж если им непременно хочется воевать, так пусть бы они устроили открытое состязание и вопили бы одна перед другой сколько душе угодно. Что за смысл бросать вызов на расстоянии, с тем чтобы за них сражалась публика? Нет, лучше бы они выбрали самую широкую и многолюдную улицу, отважно сошлись бы лицом к лицу, да и померялись силами в искусстве выводить трели.

Как бы то ни было, я твердо решил, что ни одной моей монеты им больше не достанется! Хотя я и люблю музыку, уши у меня, благодарение небу, не ослиные. Помилуйте! Сегодня вечером — Полли и Карманник[397], завтра вечером — Полли и Карманник, и так, что ни вечер, то Полли и Карманник. Мочи нет! Больше я этого слушать не желаю! Душа не лежит! Одна какофония и смятение! Нет уж, любезные мои шиллинги, позвякивайте в моем кармане; ваша музыка мне много милее пенья скрипок и щебета соловьев в юбках.

Но больше всего бесит меня то, что мне докучают этими трелями не только с подмостков, но и надоедают в частных разговорах. Да какое мне дело, что предпочтительней — серебряное горло одной или великолепная манера петь другой? Какая мне печаль, если у одной лучше верхи, а у другой благородней низы? Пусть одна поет на диафрагме, а другая с тремоло, мне-то что! Но все эти пустяки повсюду служат предметом горячих споров, и эти музыкальные дебаты, особенно между дамами, почти всегда завершаются отнюдь не музыкальными перебранками.

Я убежден, что дух противоречия свойственен самой натуре англичан. Жители других стран спорят только по важным поводам. Здесь же раздоры возникают из-за самых ничтожных предметов. Эту страсть к спорам они привносят даже в свои развлечения. Только подумать, дамы, которые, казалось бы, должны умерять вспыльчивость сильного пола, сами присоединяются к враждующим партиям, кидаются в самую гущу боя, поносят друг друга и храбро готовы принести в жертву даже своих поклонников и свою красоту.

Немало поэтов здесь усердно подливают масло в огонь усобиц и пишут для сцены. Только не пойми меня превратно. Я разумею не театральные пьесы, а лишь стихотворные панегирики актерам, ныне это наиболее распространенный род сочинения для сцены. Обязанность такого театрального стихоплета — следить за появлением новых актеров в его театре и на следующий же день разражаться в газете высокопарными виршами. В них Природа и актер соперничают друг с другом, причем актер всенепременно выходит победителем, или Природа принимает его за самое себя, или же старик Шекспир, завернувшись в саван, наносит ему визит, или же арфы девяти сладкогласных Муз поют ему славу, ну, а если, дело касается актрисы, к услугам стихотворца — Венера, прекрасная богиня любви, и нагие Грации; ведь она и сама, должно быть, родом и воспитанием богиня, и она, должно быть... Впрочем, вот тебе образчик таких виршей, которые дадут о них более полное представление.

И все-таки не думай, друг мой, будто я питаю какую-нибудь вражду к соперницам, из-за которых кипят нынешние сражения; напротив, их пение было бы мне приятно, если бы я мог его слушать время от времени, когда сам этого хотел бы, и если бы я не вынужден был слушать толки о нем, куда бы я ни шел. Я даже готов покровительствовать им обеим, и в доказательство моего благоволения разрешаю им в любой вечер, когда у меня будет досуг, явиться ко мне домой и спеть мне, но при условии, что они будут помнить свое место и, развлекая меня, останутся скромно стоять у порога.

Как видишь, я не напрасно прочел все семнадцать книг китайских церемоний, и знаю, кому какие знаки уважения оказываются. Лицедеи, глотатели огня, певицы, дрессированные собачки, дикие звери и канатоходцы в меру своих сил стараются развлечь нас, а потому не следует платить им одним презрением. Законы любой страны по крайней мере должны позволять им безнаказанно исполнять их фокусы. Не следует также клеймить их позорным наименованием бродяг; их занятие ничем не хуже ремесла брадобрея или гробовщика, и будь мое мнение достаточно влиятельным, особо отличившиеся из них зарабатывали бы в год фунтов сорок-пятьдесят.

Боюсь, бднако, что ты, воспитанный в строгом духе восточной бережливости, обвинишь меня в расточительности, станешь доказывать, что такое вознаграждение непомерно велико за столь бесполезное кривляние. Могу себе представить, как ты изумишься, узнав, что многие из них, хотя закон приравнивает их к бродягам, зарабатывают в год более тысячи[399]. Ты поражен? И не без причины. Бродяга с годовым доходом в тысячу фунтов — это ли не чудо Природы! Куда до него летающим рыбам, окаменелым крабам или омарам-путешественникам. И все-таки из любви к искусству я охотно избавил бы этих людей и от излишнего презрения окружающих и от излишних богатств. Закону следовало бы взять их под крыло, объединить в единый цех, как, например, цирюльников, и оградить от чрезмерного бесчестья и чрезмерных доводов. Что же до их таланта, то решение этого вопроса я предоставил бы целиком на усмотрение публики, являющейся несомненно самым подходящим судьей, независимо от того, презирает ли она лицедеев или нет.

Да, Фум, я ограничил бы их доходы! Театрального воина, который сражается на подмостках, надо содержать в такой же строгости, как и бентамского боевого петуха[400]. Когда мы забираем такого петуха с его навозной кучи, то уже не даем ему обжираться и сокращаем число его одалисок. Точно так же следует поступать и с лицедеями: кормить, но не закармливать. Им следует зарабатывать свой хлеб, но пусть не прихватывают чужой. А вместо четырех содержанок пускай довольствуются двумя.

Если актеров ограничить таким образом, это, вероятно, охладит пыл их поклонников и сделает его менее нелепым. Пора положить конец тому, чтобы люди, чья доблесть снискивает им такое восхищение за границей, у себя дома пели хвалу прыгающим болванам и спорили из-за дурацки разодетых актрис.

Закончу письмо здравым суждением философа Ми[401]: «Ты любишь гармонию, тебя чарует музыка. Я не стану тебя осуждать, если ты будешь внимать прекрасному пению у себя в кабинете, любуясь цветником, или же вечером, когда луна льет на землю серебряный свет. Но если эта страсть завладевает человеком настолько, что шайка лицедеев, музыкантов и певцов богатеет, пока он разоряется, тогда он подобен трупу, чей мозг бальзамировщики вытащили через уши».

Прощай!

Письмо LXXXVI

[Осмеяние скачек в Ньюмаркете. Описание гонки телег.]

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Из всех увеселительных мест, посещаемых здешними дамами и господами, я не успел побывать только в Ньюмаркете[402]. Как мне рассказывали, это обширное поле, куда по определенным дням приводят трех-четырех лошадей, которых затем пускают вскачь наперегонки, и лошадь, бегущая быстрее других, получает приз. Эта забава в большой моде и почете, и здешняя знать предается ей с большей страстью, нежели обитатели Явы петушиным боям, а туземцы Мадагаскара — бумажным змеям. Меня даже уверяли, что иные аристократы не хуже своих конюхов разбираются в подковах и гвоздях, а лошадь с мало-мальскими достоинствами никогда не будет нуждаться в знатном покровителе.

Почти ежедневно газеты печатают описания этих состязаний. Вот одно из них: «Означенного числа бежали — Краб его светлости, Улитка его сиятельства и Пукало сквайра Кнутингхэма. Скакали сами хозяева. Такого наплыва знатной публики не было уже несколько сезонов. Вначале повел Краб, но Пукало вскоре пошел с ним голова в голову, однако Улитка, воспользовавшись благоприятной переменой ветра, вырвалась вперед. Краб сошел, Пукало захромал, а Улитка достигла столба под общие рукоплескания». Как видим, Улитка заслужила всеобщие рукоплескания, и, без сомнения, его сиятельство получил некоторую толику похвал, столь щедро расточавшихся Улитке. О солнце Китая! Что за величественное зрелище: государственный муж в жокейской шапочке, кожаных штанах и с хлыстом в зубах, приближается к столбу под одобрительные вопли грумов, жокеев, сводников, герцогов, выросших в конюшне, и дряхлых генералов!

Описание сей аристократической забавы, которое я здесь привел, а также глубокое почтение, которое вызывают у меня его высокородные ревнители, внушает мне мысль, что я буду созерцать конные скачки с подобающим благоговением, тем более, что я уже подготовлен к такого рода зрелищу, так как на днях сподобился присутствовать на гонках повозок. Не берусь судить, было ли это состязание трех повозок из разных приходов устроено благодаря подписке среди местных вельмож или члены совета графства щедро сложились, дабы поощрить ремесло ремесленников, судить не берусь; как бы то ни было, состязание велось по всем правилам и с соблюдением всех необходимых церемоний, и блестящая публика единодушно решила, что зрелище было отменное, гонки удались на славу и возниц не подкупили.

Состязание происходило на дороге, ведущей из Лондона в деревню под названием Брентфорд[403], и участвовали в нем повозка из-под брюквы, повозка мусорщика и повозка из-под навоза, причем их владельцы сами сели на козлы. Перед началом гонок на Мусор против Навоза ставили пять к четырем, но когда они прошли полмили, знатоки увидели, что просчитались, и никто уже не сомневался в победе Брюквы.

Однако вскоре исход состязания опять стал неясен. Брюква, правда, шла впереди, однако Навоз был покрепче дном. Зрители без умолку вопили: «Держу на Брюкву! Ставлю на Навоз!» Лошади теперь неслись голова в голову. Брюква была легче на ходу, зато Навоз казался расчетливей. Особенно бросалось в глаза, как пылко прекрасный пол поддерживал того или иного возницу. Одних пленяла немытая красота Навоза, других — разбойничий вид Брюквы, а на долю злополучного Мусора, который угрюмо нахлестывал свою лошадку далеко позади соперников, достались подбадривающие крики малой части зрителей и сочувствие всех. Вот так некоторое время нельзя было угадать, кому же уготованы победные лавры. До призового столба было уже недалеко, и тот, кто правил повозкой из-под брюквы, уже не сомневался, что придет первым, как несомненно и случилось бы, будь лошадь так же честолюбива, как хозяин. Однако, приблизившись к развилке, откуда начиналась дорога к дому, она остановилась и не пожелала сделать ни шагу дальше. Навоз, не успев насладиться недолгим своим триумфом, угодил в придорожную канаву, и возница увяз в привычной грязи. Вскоре подоспел Мусор, а так как столб был совсем близко, он и достиг его под приветственные крики зрителей, после чего был обласкан цветом брентфордского общества. Фортуна оказалась милостива лишь к одному, хотя ей следовало бы хранить беспристрастие — ведь у каждого из трех были свои достоинства, каждый изо всех сил старался заслужить приз, и каждый был достоин своей повозки.

Это описание, пожалуй, предвосхищает то, что я собирался сообщить тебе о Ньюмаркете. Мне сказали, что даже там увидишь немногим больше. Возможно, в одежде зрителей и будут кое-какие различия, но не в манерах. Брентфордская знать столь же просвещенна и утонченна, как и лошадники Ньюмаркета; брентфордские вельможи садятся на козлы своих повозок, а высокородная ньюмаркетская братия не брезгует садиться в седло вместо жокеев. Короче говоря, состязания эти одинаково разумны и там, и там, и кроме как о брюкве, мусоре и навозе писать мне все равно было бы нечего.

Прости меня, мой друг, но я, взращенный в философском уединении, очевидно, сверх меры сурово отношусь к тому, что унижает человеческую природу и умаляет ее достоинство.

Письмо LXXXVII

[Опрометчивость государств Западной Европы, прибегающих к помощи русских в своих междоусобицах.]

Фум Хоум — к Лянь Чи Альтанчжи.

Ты твердишь, что европейцы мудры, но в чем же заключается их мудрость? Ты уверяешь, что они вдобавок и храбры, но у меня есть причины сомневаться в их храбрости. Они ведут войну друг с другом и обращаются при этом за помощью к русским[404], своим и нашим соседям. Подобный союз свидетельствует как об опрометчивости европейцев, так и об их малодушии. Плата за эту помощь усиливает и без того могущественных русских и ослабляет платящих, и без того уже истощенных междоусобными распрями.

Я вижу в Русской империи естественную соперницу западных областей Европы, притом соперницу уже сильную, и, благодаря форме ее правления, грозящую стать еще могущественнее. Эта обширная империя, которая в Европе и Азии занимает почти треть Старого Света, была около двухсот лет тому назад разделена на отдельные царства и княжества, а потому и слаба. Однако со времен Ивана Васильевича[405] она значительно окрепла и расширилась; непроходимые леса и неисчислимые дикие животные, которыми прежде изобиловали ее земли, ныне оттеснены, и на их месте возникло множество поселений. Царство, наслаждающееся внутренним спокойствием, владеющее бескрайними землями и перенявшее военное искусство у иноземных народов, должно, естественно, становиться все могущественнее, и, возможно, в будущем мы услышим; что Россию назовут, как некогда, Officina Gentium[406].

Заветным желанием их великого монарха Петра было обзавестись крепостью где-нибудь в Западной Европе. Эту цель преследовали многие его замыслы и соглашения, но, к счастью для Европы, все они потерпели неудачу: Такая крепость в руках русских равносильна воротам шлюза: когда того потребовали бы соображения честолюбия, выгоды или необходимости, они могли бы затопить весь западный мир наводнением варваров.

Право, друг мой, у меня нет слов, чтобы выразить негодование, пробужденное во мне европейскими политиками, которые делают этот могущественный народ посредником в своих сварах. Русские пребывают ныне в состоянии между просвещенностью и дикостью, что более всего благоприятствует успехам на военном поприще, и если им удастся обрести опору в западных землях Европы, тогда жалкие усилия сынов изнеженности и раздоров не смогут вытеснить их оттуда. Плодородные долины и благодатный климат всегда будут служить достаточной приманкой для бесчисленных обитателей степей, нехоженых лесов и заснеженных гор.

[396] ...наши певицы... — См. прим. LXXIX, 3.

[397] ...Карманник... — вор Макхит, главный персонаж «Оперы нищего» Гэя.

[399] ...более тысячи. — Сходную мысль Голдсмит мог почерпнуть из ст. «Противоречия» в «Философском словаре» Вольтера, где говорится, что азиат, приехавший в Европу, среди прочего подивился бы тому, что актеры состоят на жалованье у государя и в то же время их отлучают от церкви. См. статью, стр. 317. В Китае ремесло актера считалось позорным, актер не мог быть должностным лицом, бесчестье этой профессии снималось лишь через несколько поколений.

[400] Бентамский петух — порода особенно драчливых петухов, которых использовали во время петушиных боев.

[401] Ми — древнекитайский философ Мо-цзы, или Мо Ди (V в. до н. э.); выступал против войн и насилия (Дю Альд II, 98); однако приведенные далее слова не принадлежат ему, хотя также заимствованы у Дю Альда (II, 57).

[402] Ньюмаркет — небольшой городок севернее Лондона, с конца XVII в. здесь ежегодно устраивались скачки.

[403] Брентфорд — во времена Голдсмита деревушка на левом берегу Темзы (графство Мидлсекс).

[404] ...за помощью к русским. — Во время Семилетней войны Георг II заключил договор сначала с Россией, но вскоре его расторг и заключил союз с Пруссией. Россия оказалась во враждебной коалиции и нанесла Пруссии ряд тяжелых поражений, а взятие русскими войсками под командованием Суворова в октябре 1760 г. Берлина чуть не оказалось для Фридриха I роковым. Эти события дали оснрвания для резких антирусских настроений, подогреваемых правительством, что и сказалось на этом очерке.

[405] Иван Васильевич. — Об Иване Грозном Голдсмит мог прочитать в «Истории Российской империи...» Вольтера, см. прим. LVI, 2.

[406] Кузницей народов (лат.).