Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И богиня приходит, затем что Нищета всегда откликается на зов. Но, увы! Юноша скоро убеждается, что она отнюдь не так обворожительна, как толкуют книги и как рисовало ему собственное пылкое воображение. Так, на Востоке жених, встречая невесту, которую ее друзья и родственники описывали как небесную красавицу, горя нетерпением, приподымает покрывало, чтобы, наконец, узреть ее лицо, и вместо красоты, слепящей, как солнце, он видит перед собой безобразие, от которого леденеет сердце. Вот какой видит Нищету ее поклонник. Все его восторги исчезают бесследно, сменяясь тысячами горестей, чье ужасное шествие возглавляет Презрение, указующее на юношу грозным перстом.

Теперь бедняга обнаруживает, что царям недосуг глядеть, как он вкушает свою убогую трапезу, и что чем больше он нищает, тем меньше остается у него друзей, и мир, отвернувшись от него, позволяет ему изображать философа в торжественном одиночестве. Быть может, и приятно играть роль философа, если тебе рукоплещет человечество, но что толку носить маску невозмутимого довольства и взбираться на подмостки, когда никто не смотрит на представление. Итак, юношу все покинули, и стойкость его не находит одобрения даже у него самого, потому что он либо не замечает своих лишений, а это значит, что природа создала его бесчувственным, либо скрывает то, что чувствует, а это — притворство.

И вот нашим юношей овладевает хандра. Не разбираясь, кто виноват в его бедах, он проникается отвращением ко всем людям и, став человеконенавистником, ищет уединения, дабы на свободе поносить весь мир.

Кто-то сказал, что одиночества ищут лишь ангелы или чудовища. Однако этот приговор слишком суров, а похвала незаслуженна. Обычно мизантроп, удаляющийся от общества, — это неплохой человек, который вступил в жизнь, не имея опыта, и не сумел приобрести его, находясь среди людей.

Прощай!

Письмо LXVIII

[Осмеяние лекарей-шарлатанов на примере наиболее известных из них.]

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Я уже писал тебе, премудрый Фум, об успехах англичан в искусстве врачевания. Китайцы гордятся умением по пульсу определять болезни[322], сиамцы — познаниями в лекарственных травах, но только англичане объявляют своих лекарей великими целителями, возвращающими молодость и продлевающими жизнь. Меня невыразимо восхищает почтение, каким эта страна окружила медицину, как поощряет она своих врачей, как привечает иноземных! Подобно искусной садовнице, Англия насаждает на своем острове пришельцев из всех концов мира. Любое диковинное растение сразу пускает здесь корни, крепнет под живительными лучами привета, и огромная столица, точно гигантская и благодетельная навозная куча, принимает всех без разбора и питает намного щедрее, чем они привыкли питаться дома.

В других странах один и тот же врач лечит от любых недугов: тот доктор, который лечит подагру на большом пальце, будет пользовать вас и от головной боли, а тот, кто вчера лечил чахотку, сегодня дает пилюли от водянки. До чего нелепы и смешны эти мастера на все руки! Ужели механизм живого существа проще медной булавки? А ведь над ее изготовлением трудятся десяток разных рук. Так неужели достаточно одного врача, чтобы привести в порядок человеческое тело?

Англичане чувствуют справедливость такого хода рассуждений, поэтому глаза у них лечит один врач, а пальцы на ногах — другой; у них есть врачи, которые лечат прострел, и есть такие, которые прививают оспу. У них есть доктор, который скромно довольствуется тем, что лечит их от укуса клопа, и не менее пятисот лекарей, которые врачуют от укуса бешеных собак.

Люди, сведущие в медицине, здесь, как правило, не страдают ложной скромностью и не прячутся от глаз публики. Все заборы испещрены именами, адресами и похвалами их талантам и чудодейственным снадобьям. От их рук не ускользает никто из больных, если не считать тех, кого убьет молния или сразит внезапный недуг. Случается, что чужестранец, не понимающий по-английски, или неграмотный поселянин отправляются к праотцам, не отведав живительных капель и целительных лекарств. Но что до меня, то, прожив в этом городе всего неделю, я уже перестал страшиться даже самых ужасных болезней и знаю наизусть имена и снадобья всех великих врачевателей и врачевательниц.

Ничто так не тешит любопытство, как анекдоты, пусть даже самые пустячные и незначительные, из жизни великих мира сего. И хотя талант мой убог и скромен, я все же дерзну живописать самых примечательных из тех, кто подвизается на этом почтенном поприще.

Первым в славном списке стоит доктор Ричард Рок, П.Р.О.Ф.А.Н. Этот великий человек крошечного роста, он толст и ходит вперевалку. На голове у него всегда хорошо расчесанный седой парик, и его завитые локоны ниспадают на щеки. Порой он выходит из дома с тростью, но всегда без шляпы. Право же, просто чудо, что такая знаменитость не носит шляпы, но тем не менее это так — шляпы он не носит. Его объявления обычно снабжены его портретом: он сидит в кресле, зажав в пальцах пузырек, а вокруг — гнилые зубы, щипцы, пилюли, бинты и аптекарские банки. Надежней и заманчивей его посулов и придумать невозможно, ведь он обещает: «Как бы ни был тяжек ваш недуг, не отчаивайтесь: в моих силах вас вылечить».

За ним следует, как многие полагают, ничуть ему не уступая в самомнении, доктор Тимоти Фрэнке, Б.Л.Е.Ф, живущий на улице Олд-Бейли[323]. Если Рок на удивление мал ростом, то его главный соперник Фрэнке на удивление длинен. Он появился на свет в 1692 году, и сейчас, когда я пишу эти строки, ему ровно шестьдесят восемь лет, три месяца и четыре дня. С возрастом он, однако, не утратил здоровья и природной живости. Говорят, он гуляет, расстегнув кафтан на груди. Но этот господин, чья репутация несколько двусмысленна, особенно замечателен столь идущей ему самоуверенностью, которая выручает его во всех случаях жизни, ибо, кроме доктора Рока, никто не может превзойти доктора Фрэнкса внушительностью и солидностью.

Но даже великим людям, как и простым смертным, свойственны слабости. Мне, право, неловко о них упоминать, ведь слабости подобных людей следовало бы предавать забвению, однако другу я должен рассказать все. Эти два столпа медицины нынче ведут меж собою войну, да, дорогой Фум Хоум, клянусь головой нашего дедушки, они враждуют между собой как самые обыкновенные люди, как простые смертные. Непобедимый Рок советует человечеству остерегаться самонадеянных шарлатанов; Фрэнкс же отвечает сарказмом на сарказм (а надобно заметить, что у обоих бездна остроумия) и дает своему сопернику отвратительную кличку — Дик-коротышка. Он называет ученейшего доктора Рока! — Дик-коротышка! Клянусь головой Конфуция, это неслыханное кощунство! Дик-коротышка! Силы небесные, какая жалость, что два премудрых мужа, рожденные для того, чтобы сообща просвещать мир, затевают свару и делают посмешище даже из самой своей профессии. А ведь мир достаточно велик, по крайней мере для двух великих целителей. Ученым было бы более к лицу оставлять такие споры простым смертным, и тогда бы мы увидали, как Рок и Фрэнке рука об руку с улыбкой на устах шествуют навстречу бессмертию.

Далее в списке следует доктор Уокер[324] — творец собственных панацей. Этого господина отличает отвращение к шарлатанам, и он постоянно предостерегает почтенную публику, чтобы она не доверяла забот о своем здоровье первому встречному, из чего следует, что тот, кто не будет пользоваться его услугами, обречен на гибель. Его гражданский пыл равен его успеху. Не ради собственной выгоды, а ради блага родины изготовляет он пластыри и запечатывает пузырьки с каплями, рассылая их с соответствующими пояснениями в самые дальние уголки Англии. Все это он делает во имя родины. Он уже успел состариться на ниве медицины и добредетели, и, пользуясь его собственным изящным выражением, «таких лекарств, как у Уокера, не сыщешь в целом мире».

Это, мой друг, внушительный триумвират, и все-таки я решил выступить против всех них в защиту чести китайской медицины. Я поклялся вызвать доктора Рока на диспут о тайнах этой профессии перед лицом всех ревнителей науки, знатоков астрологии или членов ученых обществ. Я придерживаюсь взглядов Ван Шу-хэ, которого глубоко почитаю. И на все доводы я буду упрямо отвечать, что «сердце — сын печени, мать которой почки, а желудок — супруг»[325]. Поэтому я набросал нижеследующий вызов на диспут и намерен его отправить незамедлительно:

«Я, Лянь Чи Альтанчжи, Д.О.К.А., уроженец Хэнани в Китае, шлю этот вызов Ричарду Року, П.Р.О.Ф.А.Н.У., уроженцу Помойного тупика в Уоппинге[326]. Милостивый государь, хотя я воздаю должное вашим заслугам и стараниям проникнуть в тайны природы, однако полагаю, что в искусстве врачевания есть еще немало вам неведомого. Мне известно, великий Рок, что вы врач, но и я врач, и посему я вызываю вас испытать свою ученость и дать ответ на трудные вопросы и загадки нашей профессии. Во время этого диспута мы рассмотрим всю теорию и практику медицины, а также ботаники и химии. Я приглашаю на наш диспут всех ревнителей науки, а также профессоров медицины. Надеюсь, наш спор мы будем вести в подобающем тоне и с той серьезностью, каковая приличествует людям ученым. Но прежде чем мы встретимся, я хотел бы, чтобы вы перед лицом всего мира ответили на один вопрос; я вопрошаю с той же торжественностью, с какой вы столь часто поучаете публику. Так отвечайте же незамедлительно и не заглядывая в свой лечебник: какая из трех перечисленных болезней оказывается наиболее роковой — аритмия, нарушение речи или апоплексический удар?[327] Прошу ответить столь же публично, как я задаю этот вопрос[328]. Остаюсь, в зависимости от вашего ответа, либо вашим поклонником, либо соперником».

Прощай!

Письмо LXIX

[Осмеяние боязни бешеных собак.]

Лянь Чи Альтанчжи — Фум Хоуму, первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.

Снисходительная природа оградила этот остров от моровых язв, столь губительных для других частей света. Когда дождливый сезон в Китае запаздывает, в стране воцаряются голод, уныние и ужас. Ветры, дующие с выжженных солнцем недр западной пустыни, с каждым порывом несут смерть. Обитателям же счастливой британской земли все ветры несут здоровье, и землепашец, засевая свое поле, радуется будущему урожаю.

Но хотя англичане избавлены от истинных бедствий, не думай, друг мой, что это делает их счастливее других народов. Правда, мор или неурожай им не грозят, но зато у них есть своя особая напасть, которая причиняет стране необычайный ущерб. Бедствие это распространяется со скоростью чумы и заражает почти все сословия. А самое странное заключается в том, что обитатели страны даже не дали названия этой болезни, хотя врачам других стран она хорошо известна и зовется паническим страхом.

Не бывает года, когда бы страну не поразило это жестокое бедствие в том или ином обличье, но по сути своей оставаясь тем же. Один год беда приходит из пекарни в виде шестипенсовой булки[329], на другой — она является в облике кометы с огненным хвостом, на третий — грозит из плоскодонного судна[330], а в четвертый — приводит в ужас, обернувшись укусом бешеной собаки[331]. Люди, зараженные этим поветрием, лишаются душевного покоя, в унынии бродят они по улицам, расспрашивая о новых несчастьях, и обретают утешение лишь в том, что нагоняют страх друг на друга. Им все равно, далека ли опасность или близка, велика она или мала. Едва они вознамерились пугаться и пугать, как ничтожнейшие пустяки начинают порождать растерянность и отчаяние. И страхи каждого равны уже не истинной своей причине, но ужасу, который он читает на лицах окружающих, ибо стоит только возникнуть тревожным слухам, как они продолжают разрастаться сами по себе, хотя причина их давно перестала существовать.

Сейчас в Англии господствует эпидемия боязни бешеных собак, и вся страна ввергнута в смятение. Англичане выходят нынче из дома, оглядываясь по сторонам, точно бешеные собаки подстерегают их чуть ли не за каждым углом. Врач предлагает свои средства от укуса, сельский стражник запасается петлей, а некоторые смельчаки надевают сапоги и толстые рукавицы, дабы достойно встретить врага, если он на них кинется. Словом, весь народ готов мужественно обороняться, и, судя по всеобщему воодушевлению, англичане преисполнены твердой решимости не стоять покорно, пока их кусают бешеные собаки.

Определяют же они, бешеная ли это собака или нет, прибегая к способу, напоминающему тот, каким в старину европейцы угадывали ведьм. Старуху, заподозренную в колдовстве, связывали по рукам и ногам и бросали в воду; если она не тонула, ее немедленно вытаскивали, чтобы сжечь на костре, а если она шла ко дну, то обвинение с нее снимали и ее хоронили по христианскому обряду. Точно так же собаку, которую подозревают в бешенстве, окружает толпа и принимается дразнить несчастное животное. Если пес огрызается или пробует укусить, тогда все единодушно признают его бешеным, ибо кто же не знает, что бешеные собаки кусают все на своем пути, а если бедняга пускается наутек, то ему опять-таки нечего ждать пощады, ибо известно, что бешеная собака всегда бежит туда, куда обращена ее морда.

Посторонний наблюдатель вроде меня, которому смешны эти выдуманные страхи, не без улыбки следит за тем, как развивается эта национальная болезнь. Ее первый слабый признак — тут же забытая история о том, что через соседнюю деревню пробежала собачонка, которая кому-то показалась бешеной. Затем начинают рассказывать, что через некий городок пробежал мастиф и искусал пятерых гусей, которые тотчас взбесились, на их клювах заклубилась пена, и вскоре они издохли в страшных мучениях. Затем наступает черед трогательного рассказа о маленьком мальчике, которого собака укусила за ногу, и он сам пришел, чтобы его полечили соленой водой[332]. Не успевают англичане вдосталь поохать из-за этого происшествия, как их уже пробирает ледяная дрожь от ужасного известия о некоем человеке, недавно скончавшемся от укуса, полученного несколько лет тому назад. А следом за этим рассказом появляется зловещая повесть о том, как почтенного отца семейства и семерых его детей искусала бешеная болонка и несчастный родитель догадался о беде, когда попросил пить и увидел, что болонка плавает в чашке.

Вот так рождается панический страх, и уж тогда каждое утро приносит слухи о новых несчастьях. И, как с историями о привидениях, которые все любят слушать, хотя и испытывают ужас, так и в подобных случаях все с жадностью внимают этим россказням и прибавляют от себя новые, устрашающие подробности. Случится, например, какой-нибудь нервической даме у себя в поместье испугаться собачьего лая, что, увы, случается не редко, и вот уже в округе начинают рассказывать о том, что бешеная собака бросилась на знатную даму. А в соседнюю деревню приходит страшная весть уже о том, что бешеный мастиф искусал знатную даму. С каждой минутой история обрастает зловещими подробностями, а когда попадает в Лондон, то жители уже описывают друг другу, как знатная дама с безумными глазами, брызжа пеной, бегала на четвереньках, лаяла по-собачьи и кусала слуг, пока по совету домашнего врача ее не задушили между двумя перинами, а бешеный мастиф тем временем рыщет по Англии, ища, кого бы ему пожрать.

На днях моя хозяйка, добрая, но легковерная женщина, разбудила меня ранее обычного. С перекошенным от испуга лицом она заклинала меня, если я хоть немного дорожу жизнью, не выходить из дому, потому что недавно произошло ужасное событие, переполошившее весь город. Где-то в окрестностях, заверила она меня, бешеный пес укусил фермера, который тотчас взбесился, кинулся на скотный двор и укусил свою лучшую пеструю корову, которая тоже не замедлила взбеситься: ее морда покрылась пеной, она встала на задние ноги и, расхаживая так, то лаяла по-собачьи, то начинала разговаривать, как фермер. Когда я стал допытываться, откуда моей хозяйке это известно, оказалось, что ей рассказала об этом соседка, которая узнала это от другой соседки, а та слышала все от верных людей.

Если бы потрудились проверить все эти истории, то, конечно, выяснилось бы, что многие жертвы на самом деле целы и невредимы, а на сотню тех, кого укусила собака, не найдется ни одного укушенного действительно бешеным зверем. Из-за подобных россказней люди только теряют покой и, поддавшись ложному страху, кто-нибудь, кто их наслышался, и впрямь может впасть в безумие, которому будут сопутствовать все признаки, с таким сочувствием перечисляемые в этих небылицах.

[322] ...по пульсу определять болезни... — В книге Дю Альда (II, 184) приводятся сведения о китайской медицине и дан перевод книги древнего медика Ван Шу-хэ (265-317) «Трактат о пульсе», где выдвигалось предположение, что по состоянию пульса можно определить диагноз заболевания любого внутреннего органа.

[323] Олд-Бейли — здание уголовного суда, от которого и получила название одноименная улица.

[324] ...доктор Уокер... — Имена врачей подлинные; Рок, Фрэнке и Уокер пользовались известностью и действительно враждовали друг с другом.

[325] См. Дю Альд, том II, folio, стр. 185.

[326] Уоппинг — восточное предместье Лондона на северном берегу Темзы.

[327] ...или апоплексический удар? — Слова, стоящие здесь в оригинале, имеют двойной смысл — медицинский и литературный: так, слово syncope означает обморок и одновременно элизию в стихах (выпадение гласного звука в конце слова); злоупотребление ею Голдсмит, придерживавшийся классических вкусов в поэзии, воспринимал критически.

[328] Через день после того, как этот вызов напечатали, издатель получил ответ, из которого явствует, что доктор считает наиболее губительным апоплексический удар.

[329] ...беда... в виде шестипенсовой булки... — Речь идет о всякого рода подмешиваниях в, муку и хлеб, против чего был принят специальный закон, а журналы тех лет публиковали советы, как обнаружить обман.

[330] ...грозит из плоскодонного судна... — см. прим. IV, 2.

[331] ...укусом бешеной собаки. — Боязнь бешеных собак действительно принимала время от времени панический характер; так, летом 1760 г. лорд-мэр Лондона издал приказ об уничтожении всех бродячих собак. Газеты и журналы посвящали этой теме свои страницы, а издатель Ньюбери, в газете которого печатались «Китайские письма», выпустил «Трактат о бешенстве собак» некоего доктора Джеймса.

[332] ...полечили соленой водой. — Погружение в соленую воду считалось одним из самых радикальных и благотворно действующих средств от бешенства.