Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что же, раз его тушили в собственной крови, — подхватил сидевший рядом шутник, кладя себе огромный кусок, — теперь мы его потомим в яичном соусе!

Эта остроумнейшая шутка вызвала продолжительный хохот, и веселый жрец, решив не упускать удобного случая еще больше отличиться, заявил, что попотчует присутствующих славной историей о поросятах.

— Такой отличной истории, — воскликнул он, трясясь от смеха, — вы еще никогда не слыхивали! Жил у меня в приходе фермер, который ужинал не иначе, как уткой с драченой; так вот этот самый фермер...

— Доктор Толстогуз, — вскричал его преосвященство, — позвольте мне выпить за ваше здоровье!

— ... так вот, любя утятину с драченой...

— Доктор, позвольте положить вам крылышко индейки, — перебил его сосед.

— ...так вот, этот фермер, любя...

— Да полно вам, доктор, скажите лучше, что вы предпочитаете — белое или красное?

— ...до того любил дикую утятину с драченой...

— Осторожно, сударь, не то вы угодите рукавом в подливку.

Оглядевшись, почтенный жрец убедился, что никто не расположен его слушать, тогда он попросил стакан вина и утопил в нем свое разочарование заодно с историей.

Беседа и вовсе теперь сменилась беспорядочными возгласами; насытившись сам, каждый принялся усердно потчевать соседа.

— Превосходно!

— Неподражаемо!

— Позвольте предложить вам поросенка!

— Нет, попробуйте грудинку!

— Я ничего вкуснее не едал!

— Чудесно!

— Восхитительно!

Этот назидательный диспут длился в течение трех перемен, что заняло несколько часов, и пиршество окончилось только тогда, когда уже никто больше не в силах был проглотить хотя бы еще кусок или вымолвить хотя бы одно слово.

Когда людям предписывается воздержанность в одном, то вполне естественно, что они стремятся с лихвой вознаградить себя в чем-нибудь другом. Посему здешние духовные лица, особливо люди преклонных лет, полагают, что, воздерживаясь от женщин и вина, они получают право свободно предаваться всем прочим радостям, и вот иные из них встают по утрам только для того, чтобы посовещаться с экономкой об обеде, а когда он съеден, пускают в ход всю остроту ума (если обладают им) на обдумывание следующей трапезы.

Злоупотребление вином, пожалуй, более простительно, ибо один стакан незаметно кличет другой и жажда разгорается еще сильнее. Путь этот обманчив и бодрящ, серьезные веселеют, грустные утешаются, и можно даже отыскать оправдание этому у классических поэтов. Что же касается еды, то после утоления голода каждый лишний кусок несет с собой отупение и недуги, и притом, как сказал поэт, их соотечественник[290]:

Теперь вообразим себе на мгновение, что после пиршества, вроде вышеописанного, когда вся компания сидит вокруг стола в летаргическом оцепенении, отяжелев от супа, поросятины, свинины и грудинки, в окно вдруг заглянет голодный нищий, худой, весь в лохмотьях, и обратится к собранию с такими словами:

— Уберите-ка салфетки из-под подбородков. Голод вы утолили, а все, что вы съедаете сверх того, — мое и должно быть возвращено мне. Вам оно дается для облегчения моей нужды, а не для того, чтобы вы обжирались. Как может утешать или поучать других тот, кто вспоминает, что он жив, лишь мучаясь от дурных последствий плохо переваренной пищи. Пусть вы глухи к моим словам, как подушки, на которых восседаете, но общество не одобряет распущенности своих, духовных пастырей и осуждает их поступки с особенной суровостью!

И ответить на подобную отповедь они могли бы, по-моему, только так:

— Друг, ты утверждаешь, что общество нас осуждает и питает к нам неприязнь? Будь по-твоему, но если это и правда, что нам за дело. Мы будем проповедовать обществу, а оно нам — платить, любим ли мы друг друга или не любим.

Письмо LIX

[О том, как сын китайского философа и прекрасная пленница освободились от рабства.]

Хингпу — к Лянь Чи Альтанчжи, через Москву.

Вы, конечно, обрадуетесь тому, что письмо отправлено из Терки[291], города, который лежит за пределами персидского царства. Я живу здесь в полной безопасности, обретя все, что может быть дорого человеку, и счастлив вдвойне оттого, что могу разделить эту радость с вами. Дух мой, как и тело, опьянен свободой, и я исполнен благодарностью, любовью и восторгом.

Будь единственным источником этой радости лишь мое собственное счастье, вы могли бы по праву обвинить меня в себялюбии. Но ведь свободна и прекрасная Зелида, а посему простите мое неумеренное ликование: ведь я вызволил из рабства самое достойное создание на земле.

[290] ...как сказал... их соотечественник. — Строки заимствованы из сатир (II, 2, 279-280) римского поэта Горация (65-8 до н. э.) в переводе Александра Попа.

[291] Терки — по-видимому, река Терек. Название Голдсмит мог почерпнуть из карты в книге Мотли (см. прим. XIX, 1). На этой карте трудно понять, относится ли это название к реке или обозначает населенный пункт. В книге Боуэна (см. прим. 6 к Предуведомлению издателя) Терек тоже назван столицей Черкесии, расположенной на берегу Каспийского моря.