Гражданин мира, или письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я знал, что он существо безобидное и смешное, а потому не мог ответить холодностью на его приветливость. Дальше мы пошли вместе-, точно были век знакомы, и не замедлили обсудить все темы, служащие лишь вступлением к серьезной беседе.

Однако странности его нрава не замедлили дать себя знать: он раскланивался со всеми хорошо одетыми встречными, которые, судя по тому, как они отвечали на эту любезность, по-видимому, знать его не знали. Время от времени он доставал записную книжку и у всех на виду что-то важно и озабоченно записывал. Так мы дошли до конца аллеи; его чудачества меня бесили, и я не сомневался, что кажусь смешным не менее, чем он сам.

Когда мы достигли ограды, мой спутник воскликнул с необычайной горячностью:

— Черт возьми, в жизни не бывал в таком безлюдном парке! Ни души за весь вечер! Не с кем даже словом перемолвиться!

— То есть как это «ни души»? — раздраженно перебил я. — А эта толпа, которая потешается над нами?

— Дорогой мой, вы, я вижу, удручены этим обстоятельством? — возразил он с величайшим добродушием. — Черт возьми, когда свет смеется надо мной, я в свой черед смеюсь над светом. И мы квиты! Лорд Треплоу, креол Билл Спесивли и я иной раз любим повалять дурака: уж тогда чего только мы не говорим и не делаем шутки ради! Но вы, я вижу, человек серьезный! И если вы предпочитаете общество людей серьезных и чувствительных, то милости просим отобедать сегодня со мной и моей супругой. Нет, нет, и слушать не стану никаких отговорок! Я представлю вас миссис Тибс, и вы сами убедитесь, что другой такой дамы Природа не создавала! Она воспитывалась — но это между нами — под надзором самой графини Флиртни. А какой голос! Но ни слова больше. Она непременно нам споет. Вы увидите и мою дочурку Каролину Вильгельмину Амелию[270] Тибс, прелестную крошку! Я прочу ее за старшего сына лорда Пустозвонинга. Говорю это по дружбе только вам. Ей еще только шесть лет, а как она танцует менуэт и играет на гитаре — чудо! Я хочу, чтобы она блистала во всем. Во-первых, я сделаю из нее ученую барышню и сам обучу ее греческому. Я изучаю этот язык, чтобы потом давать ей уроки, но пусть это останется между нами.

С этими словами он схватил меня под руку и, не дожидаясь моего согласия, увлек за собой. Мы шли какими-то задворками и темными переулками, потому что мой спутник, казалось, питал отвращение к людным улицам. Наконец, мы остановились перед дверью жалкого домишки где-то в предместье — по словам мистера Тибса, он выбрал эту резиденцию ради чистого воздуха.

Мы вошли в парадное, которое как будто всегда было гостеприимно открыто, и стали подниматься по старой скрипучей лестнице. Идя впереди и показывая дорогу, Тибс любезно осведомился, люблю ли я красивый пейзаж, на что я ответил утвердительно.

— В таком случае подойдите к моему окну, и перед вами откроется очаровательнейший вид, — сказал он. — Вы увидите корабли и всю окрестность на двадцать миль вокруг, потому что я живу довольно высоко. Лорд Свалкинг хоть завтра же выложил бы за него десять тысяч гиней, но, как я имею обыкновение говорить ему, у меня на мой вид свои виды, и я оставлю его у себя, чтобы друзья меня почаще навещали.

К этому времени мы взобрались на самый верх, как шутливо заметил хозяин, на первый этаж, считая от дымовой трубы. Он постучал в дверь, и чей-то голос спросил: «Кто там?» Мой вожатый сказал, что это он. Но ответ, как видно, не удовлетворил вопрошавшего, и вопрос был повторен. Тогда Тибс ответил погромче, и какая-то старуха опасливо отворила дверь.

Когда мы вошли, Тибс с необычайной церемонностью приветствовал меня под своим кровом, а затем, обратясь к старухе, спросил, где ее хозяйка.

— Известное дело, где, — ответила та, — стирает обе ваши рубахи у соседей. Ведь лохани они больше не дают!

— Какие две рубахи? — воскликнул несколько смущенный хозяин. — О чем говорит эта дура?

— Про что знаю, про то и говорю, — возразила старуха. — Она стирает ваши рубахи у соседей, потому что...

— Тысяча проклятий! — закричал Тибс. — Я не желаю больше слушать твои глупости! Иди и скажи хозяйке, что у нас гость. Проживи эта шотландская карга у меня хоть тысячу лет, она все равно так и не выучится, как положено себя вести служанке, а уж о светских приличиях и манерах и говорить нечего. И вот что удивительно: до меня она служила у члена парламента, моего приятеля, шотландца, человека весьма светского... но пусть это останется между нами. Пока мы ожидали появления миссис Тибс, я имел возможность осмотреть комнату и ее убранство, которое состояло из четырех стульев с продавленными сиденьями, вышитых, как заверил меня Тибс, его супругой, квадратного стола с облезшим лаком, колыбели в одном углу и громоздкого комода — в другом; над камином красовались разбитая пастушка и мандарин без головы, а на стенах развешаны были жалкие картины без рам, писанные, как объяснил Тибс, им самим.

— Как вам, сударь, нравится этот портрет в углу, выполненный в манере Гризони[271]? Сколько в нем гармонии! Это мой автопортрет, и хотя в нем нет никакого сходства с оригиналом, одна графиня предложила мне сто гиней за копию! Я, разумеется, отказал ей, — ведь я не какой-нибудь ремесленник!

Тут, наконец, появилась миссис Тибс. Она была одета неряшливо, но держалась кокетливо, и, несмотря на худобу, еще сохранила следы былой красоты. Она раз двадцать кряду извинилась за свое дезабилье, но выразила надежду, что ее простят, так как она всю ночь веселилась в парке с графиней, которая без ума от роговой музыки[272].

— Да, кстати, душенька, — сказала она мужу, — его сиятельство не преминул выпить за твое здоровье полный бокал.

— Ах, бедный Джек, — воскликнул Тибс, — добрейшее существо! Я знаю, он во мне души не чает! Надеюсь, душенька, вы распорядились насчет обеда? Конечно, ничего парадного — ведь нас только трое. Лучше что-нибудь изысканное: немножко тюрбо, или ортолана, или...

— А что вы скажете, мой дорогой, по поводу чудесного кусочка бычьей щеки, — перебила его жена, — прямо с жара и под соусом по моему рецепту?

— Чудесно! — воскликнул Тибс. — К такому блюду бутылочка крепкого пива будет как нельзя кстати. Но подайте нам ваш соус, который так нравится его светлости! Я терпеть не могу эти огромные куски мяса, которые невыносимо отдают деревней. При одном их виде человек, хоть сколько-нибудь знакомый с обычаями света, содрогается от отвращения.

К этому времени мое любопытство явно поубавилось, зато аппетит разыгрывался все сильнее. Общество глупцов лишь вначале вызывает у нас улыбку, но затем неизбежно наводит уныние. А потому я поспешил сказать, что уже приглашен в другое место, о чем совсем было запамятовал, воздал честь дому по английскому обычаю, сунув в дверях монету старой служанке, и удалился, хотя миссис Тибс заверяла меня, что обед будет на столе не позже чем через два часа.

Прощай!

Письмо LVI

[Некоторые мысли относительно современного положения в различных странах Европы.]

Фум Хоум — взыскующему страннику Альтанчжи.

Дальние звуки музыки, которые обретают новую сладостность, пролетая над широкой долиной, не так радуют слух, как весть от далекого друга. Караван из России только что доставил мне двести твоих писем с описанием европейских нравов. Ты предоставил географам измерять высоту тамошних гор и глубину озер, а сам стремишься постичь дух, образ правления и нравы страны.

В этих письмах я нашел дневник, в котором запечатлена работа твоего ума, размышляющего обо всем, что происходит вокруг, а не мелкие подробности путешествий от одних зданий к другим, не описания таких-то развалин или такого-то обелиска и не сообщения, сколько туманов[273] ты отдал за такой-то товар и каким количеством провианта запасся, чтобы пересечь еще одну пустыню.

Из твоего рассказа о России я узнаю, что страна эта вновь готова вернуться к прежнему варварству, что ее великому императору[274] следовало бы прожить еще сто лет, чтобы до конца осуществить свои обширные преобразования. Но дикарей можно уподобить лесу, в котором они обитают; для того чтобы расчистить участок под пашню, достаточно несколько лет, но чтобы земля стала плодородной, требуется куда больше времени. Приверженные старине, русские вновь воспылали враждой к чужеземцам и вернулись к прежним своим жестоким обычаям. Воистину благие перемены происходят постепенно и трудно, дурные — скоро и легко[275]. «Не нужно дивиться тому, — поучает Конфуций[276][277], — что мудрецы шествуют стезей добродетели гораздо медленнее, нежели глупцы стезей порока. Ведь страсти увлекают нас за собой, мудрость же только указывает путь».

Германская империя[278] — этот осколок величия Древнего Рима — находится, судя по твоему описанию, накануне полного распада. Члены этого огромного тела не связаны меж собой государственными узами, и лишь уважение к старинным установлениям кое-как еще удерживает их вместе. Даже понятия — отечество и соотечественник, на которые опирается государственный строй у других народов, здесь давно уже остаются в небрежении, и жители там предпочитают именоваться по названию тех или иных крохотных земель, где они увидели свет, нежели носить куда более известное наименование «немец».

Правительство этой империи можно уподобить суровому хозяину, но слабому противнику. Княжества, которые пока еще подчиняются законам империи, ждут лишь удобного случая, чтобы скинуть их ярмо, а те, что уже достаточно сильны и давно им не повинуются, ныне сами стремятся диктовать империи свою волю. Борьба в империи теперь ведется не ради охраны старинного государственного устройства, но для его разрушения. Если перевеса добьется одна сторона, управление неизбежно станет деспотическим, если же другая, то возникнет несколько независимых государств, но в любом случае нынешнее ее устройство будет уничтожено.

[270] Каролину Вильгельмину Амелию. — Каролина Вильгельмина — имя английской королевы, жены Георга II, Амелия — имя его второй дочери; немецкие имена были в ту пору в моде в придворных кругах.

[271] Гризони Джузеппе (1699-1769) — живописец и скульптор, уроженец Бельгии (настоящее имя Пьер Жозеф Гризон), учился и провел большую часть жизни в Италии. С 1715 по 1728 г. жил и работал в Лондоне.

[272] ...от роговой музыки. — В XVIII в. были очень популярны оркестры, состоявшие из охотничьих рогов, усовершенствованных с помощью клапанов.

[273] Туман — иранская золотая монета, которую стали чеканить в XVIII в.

[274] ...ее великому императору... — Петру I. Приезд Петра в Лондон в январе 1698 Г, пробудил интерес и к самой России, который особенно возрос после победы под Полтавой, заставившей европейцев оценить мощь России и масштабы личности Петра — государственного деятеля, преобразователя и полководца. В 1716 г. в Лондоне вышла книга Джона Перри, инженера, много лет проведшего на русской службе: «Положение России при нынешнем царе» (Perry J. The state of Russia under the present tzar), исполненная восхищения перед энергией и реформами русского императора, после которой в газетных и журнальных статьях и в книгах, посвященных Петру I, прочно устанавливается тон почтительного восхищения. В соответствии с просветительской идеологией, Петр I изображался как просвещенный монарх, преобразователь огромной и до него пребывавшей в невежестве страны. Голдсмиту, возможно, была известна не только книга Дж. Мотли (см. прим. XIX, 1), но и вышедшая в 1755 г. книга А. Гордона «История Петра Великого, русского императора» (Cordon A. The History of Peter the Great...), автор которой выражал надежду, что «... пример Петра побудит грядущих государей почесть главной своей целью — заботу о счастье своих подданных» (цит. по книге Anderson M. S. Britain's discovery of Russia (1553-1815). L., 1958, p. 78). Окончательно канонизировал просветительскую трактовку личности и деятельности Петра I Вольтер в написанной им по заказу Елизаветы Петровны двухтомной «Истории Российской империи при Петре I». Первый том вышел в 1759 г., накануне начала публикации «Китайских писем» Голдсмита и, по-видимому, оказал наибольшее влияние на его оценку деятельности Петра в этой книге.

[275] ...дурные скоро и легко. — Восхищение личностью Петра сочеталось у англичан XVIII в. с поразительной неосведомленностью и тенденциозным восприятием русской жизни и нравов. Большинство публикаций о России в XVII-первой половине XVIII в. основывалось больше на домыслах, поскольку английские купцы дальше портов Прибалтики, Архангельска, Петербурга и Москвы не ездили, языка не знали, а непредубежденному восприятию перемен в русской жизни мешала укоренившаяся позиция снисходительного превосходства. Вот почему в новых книгах повторялись факты и оценки таких тенденциозных авторов, как Сэмюэл Коллинз «О современном состоянии России в письме к другу в Лондон» (Collins S. Present state of Russia..., 1671), где русские изображались злобными и коварными дикарями. Представления эти настолько укоренились, что когда английский посол в России Джордж Маккартни пытался опровергнуть мнение о чрезвычайной жестокости русских, то тут же оговаривался, что чужеземцы вряд ли этому поверят (Macartney С. An Account of ...Russia, 1767, p. 40). (Наиболее полным и авторитетным исследованием и собранием материалов по истории знакомства европейцев и в частности англичан с Сибирью до XVIII в. является книга академика М. П. Алексеева «Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. Введение, тексты, комментарий. XIII-XVII вв.». Второе издание. Иркутск-1941). После побед Петра газеты нередко подогревали антирусские настроения, отзвуки которых нашли отражение и в письмах Голдсмита, который почти буквально воспроизводит оценку Д'Аржанса (II, 43).

[276] Хотя этого прекрасного изречения нет в латинском издании «Поучений Конфуция», однако Ле Конт приписывает ему эти слова в своем «Etat present de la Chine» [«Современное положение Китая»], том I, стр. 342.

[277] «Поучения Конфуция» — см. прим. VII, 3.

[278] Германская империя... — Голдсмит имеет в виду «Священную Римскую империю германской нации», основанную в X в. Оттоном I и просуществовавшую до наполеоновского вторжения в 1806 г. В XVIII в. она представляла собой конгломерат из более чем 300 княжеств, суверенных владений и городов, фактически ничем не связанных и враждовавших между собой. Император, имперский суд и рейхстаг практически не обладали ни властью, ни влиянием, а усилившаяся к тому времени Пруссия стремилась силой утвердить свое господство над немецкими государствами. В этом абзаце у Голдсмита обобщены мысли Д'Аржанса (IV, 62-84).