Да и массовая опора православия, коей выступало крестьянство, казалась незыблемой. Даже Брешко-Брешковская, проведшая немало лет в путешествиях по сельской глубинке, подчеркивала исключительную набожность крестьян: «В то время как христианство в других странах привнесло в жизнь умеренность и дало наполнение примитивным идеям, в России оно воплотилось в гораздо большей полноте, благодаря глубокому отклику в духовной природе народа. В Западной Европе христианское учение поддерживали в первую очередь образованные, высшие классы. В России его приняли, исповедовали почти исключительно крестьяне… Самые уважаемые русские монастыри и пустыни были основаны этими простыми крестьянами, на которых народ смотрел, как на святых»[537].
Однако в начале XX века и духовный фундамент российской власти начал давать серьезные трещины. В первых рядах недовольных оказалась… сама церковь. Синодальная система рассматривалась духовенством как неканоническая, приводящая к порабощению церкви госаппаратом и падению ее авторитета. Развернулось движение за обновление церкви, во главе которого встал петербургский митрополит Антоний (Вадковский), идеи которого пользовались поддержкой и премьера Сергея Витте. Сторонники реформы предлагали устранить опеку светской власти над духовной, предоставить церковным приходам автономию и статус юридического лица, восстановить патриаршество, расширить участие представителей церкви в управлении страной.
В первые же дни революции 1905 года уже сам Синод вопреки мнению своего обер-прокурора Победоносцева испрашивал разрешение императора на созыв Поместного собора (впервые с 1689 года) для избрания патриарха и изменения состава и функций Синода, которому предлагалось отвести роль совещательного органа при патриархе. Многим священнослужителям и этого казалось мало. В 1905 году на основе петербургской группы 32-х во главе с Антонием Вадковским был создан «Союз ревнителей церковного обновления», выступивший за радикальные реформы, которые, помимо названных выше, включали в себя превращение каждого прихода в «свободное братство, юридически самостоятельную общину, которая сообща управляет своим церковным имуществом». Монастыри, освобожденные «от бесконтрольного господства их настоятелей», должны были организоваться в свободные общины и братства главным образом для целей благотворительности. Все церковные должности должны стать выборными, а все христианские церкви — двигаться к единению[538].
Идя навстречу Синоду, Николай II разрешил созвать в 1906 году Предсоборное присутствие с участием епископов, духовных лиц, ученых и общественных деятелей под председательством Петербургского митрополита. Вывод присутствия был однозначен: на смену неканонической синодальной системе должен прийти восстановленный соборный строй, при котором существовал бы избранный патриарх, все вопросы решались на церковных соборах, а епархии пользовались автономией.
Однако царь в условиях спада революции на столь кардинальные перемены уже не решился. Его позиция, как сформулирует ее в Думе Петр Столыпин, заключалась в предоставлении «полной самостоятельности церкви в вопросах догмата, в вопросах канонических», «нестеснении церкви государством в области церковного законодательства» и оставлении за властью «полной свободы в деле определения отношений церкви к государству»[539]. Вместо всеобъемлющей реформы император издал указ о веротерпимости и подтвердил свободу вероисповедания в Основных законах Российской империи. Разрешался выход из православия насильственно крещеным, и этим правом не преминули воспользоваться более 300 тысяч человек, более половины из них — польские католики. Свободу вероисповедания получила масса старообрядцев, которым впервые за 250 лет разрешалось строить храмы (а не просто молитвенные дома «без оказательств», то есть внешних признаков храма, как иногда им позволяли ранее), издавать религиозную литературу. Духовенству было предоставлено право участвовать в выборах в Госдуму.
Такая реформа не удовлетворила ни иерархов церкви, ни, тем более, критиков церкви, которых становилось все больше. Освобождение церкви от государственного контроля оставалось лозунгом дня и для самого духовенства, которое заметно радикализировалось, особенно на низовом уровне. Избранные в Первую и Вторую Думу епископы присоединялись к правым фракциям, а священники скорее — к кадетам и левым, включая эсеров и социал-демократов. В следующих двух Думах духовным лицам избирательным законом было запрещено присоединяться к левым фракциям. Большая их часть оказалась во фракции правых, которую прогрессивная общественность считала черносотенной, почти проигнорировав октябристов и умеренных националистов. Объяснялось это не столько директивами Синода или реакционностью духовенства, сколько тем, что правые были единственной фракцией, последовательно заявлявшей о защите интересов духовенства и монархической идеи. Священнослужители в III Думе составляли треть правой фракции[540]. Впрочем, даже их лояльность трону была относительной. В 1916 году все 46 депутатов от духовенства подали прошение, в котором говорилось о необходимости восстановления соборного управления, чтобы государство «перестало использовать православное духовенство как инструмент своей внутренней политики»[541].
Духовенство в массе своей было далеко не зажиточным, во многом разделяя те протестные настроения, которые вызревали в народной среде. Дети духовных лиц, часто не имевшие других возможностей для учебы, наполняли семинарии, хотя далеко не всегда испытывали интерес к религиозному образованию. Для многих внешнее благочестие семинарской жизни воспринималось как лицемерие, порождая бунтарство и, порой, воинствующий атеизм. Не случайно среди руководителей эсеров «поповичи» составляли 9,4 %, среди большевиков — 3,7 % (а двое семинаристов — Иосиф Сталин и Анастас Микоян — станут членами Политбюро)[542]. Монахи из-за изоляции от внешнего мира были в основном деполитизированными, но при этом вряд ли могли рассматриваться как опора трона в трудную минуту. Великая княжна Мария Павловна-младшая, посетившая в конце 1916 года монастырь верстах в восьмидесяти от Пскова, увидела такую картину: «Молчаливые, угрюмые, совсем необразованные, они ходили в поношенных рясах, с длинными лохматыми волосами. У них было только два дела — бесконечные церковные службы и работа в поле»[543].
Если уж сама церковь была недовольна своим положением и становилась источником возмущения властью, то что говорить о других слоях. Во главе антицерковной кампании (как и в первых рядах религиозно-философского возрождения) шла интеллигенция. Авторы «Вех» оставались скорее исключением, причем даже в рядах собственной — кадетской — партии, не нашедшей нужным вообще упомянуть религиозные вопросы в своей программе. «Русское либеральное и революционное движение было, в общем и целом, безрелигиозно и даже враждебно христианству»[544], — констатировал бесспорный факт Сергей Аскольдов. А протоиерей Георгий Флоровский справедливо замечал: «Павших было больше, чем достигших. Немногие нашли себя в Церкви. Но слишком многие остались, захотели остаться вне. Иные кривыми путями, ушли в дурной опыт»[545].
По убеждению Франка, в основе антирелигиозности основной массы российской интеллигенции лежало влияние западных атеистических, позитивистских и социалистических идей[546]. Симптоматично, что первый общедоступный русский перевод Евангелия появился позже, чем перевод «Капитала» Карла Маркса. Играло свою роль и сращивание церкви со столь нелюбимой интеллигенцией властью. Философ Николай Лосский так объяснял «внецерковность» тогдашней интеллигенции: «Отпадение от церкви обусловлено было отчасти ложною мыслью, будто догматическое содержание христианства не согласимо с научным миропониманием, но еще в большей степени виною охлаждения к церкви была нелепая политика правительства, стеснявшего свободное развитие религиозной жизни»[547]. Революционная и либеральная пропаганда (что часто было одним и тем же) акцентировала внимание не только на союзе церкви с самодержавным государством, — она не принимала церковь как социальный институт.
Известный историк Сергей Мельгунов доказывал, что в полицейском государстве церковь «впитала в себя идеи старого режима и сделалась консервативной силой, охраняющей своим духовным авторитетом одряхлевшие устои общественной жизни. Она явилась врагом свободы и защитницей бесправия»[548]. Лидер кадетов Павел Милюков уверял, будто «вера была монополизирована официальным исповеданием», а «впереди самой господствующей церкви высшая бюрократия епископов, централизованная в Святейшем Синоде, порабощала «белое» духовенство, священников городских и сельских, церковную демократию»[549].
Антицерковная агитация передовых общественных кругов все успешнее доходила до низов, особенно в городах. В рабочей среде атеизм просто входил в моду, подкрепляемый социалистической пропагандой о религии как опиуме народа. В армии офицерство, не отягощенное религиозностью, относилось к «божьему воинству» не без иронии, что не ускользало от внимания солдат. «Я не хочу обвинять огульно православное военное духовенство, — писал генерал Деникин. — Многие представители его проявили подвиги высокой доблести, мужества и самоотвержения. Но надо признать, что духовенству не удалось вызвать религиозного подъема среди войск. В этом, конечно, оно нисколько не виновато, ибо в мировой войне, в которую была вовлечена Россия, играли роль чрезвычайно сложные политические и экономические причины, и не было вовсе места для религиозного экстаза»[550]. Эту же мысль подтверждает авторитетный современный историк Булдаков: «В армии походных церквей не хватало, службы проводились формально, скопом, как казенный ритуал, проповеди были редким явлением, не говоря уже о какой-либо индивидуальной работе с паствой»[551].
Начиная с 1905 года, нарастало недовольство церковью и в крестьянской среде. Раздражение вызывала защита помещиков священнослужителями, которые воспринимались как представители власти. Да и само церковное и монастырское землевладение, на которое крестьяне смотрели со все большим вожделением, создавало постоянный предмет для конфликтов. Кроме того, крестьянство всегда было не столько глубоко религиозным, сколько суеверным, сохраняя и в XX веке многие языческие верования и обряды. В его среде было место и для сектантства, которое расцвело еще более бурным цветом после того, как Николай II провозгласил свободу вероисповедания. Власти насчитывали в России не менее 5 млн членов различных сект, а со старообрядцами — и все 35 млн[552].
В образованной элите принято было симпатизировать старообрядцам. По словам той же Марии Павловны, «они всегда оставались крайне консервативными и были преданы престолу»[553]. Не совсем так. После предоставления старообрядцам религиозных и политических свобод действительно с их стороны не было недостатка в выражении верноподданнических чувств. Так, архиепископ Иоанн Московский заявлял: «Понятия наши о реформах в государстве не требовательные, а просительные… Манифест 17 октября признаем как высшую меру успокоения. А по сему приглашаем всех истинно русских людей совершенно успокоиться и в братской любви ожидать проведения его в жизнь, содействуя правительству всеми законными и возможными для нас средствами». Делегация из 120 старообрядцев-бизнесменов во главе с Рябушинским, Сироткиным, Пуговкиным, Рахмановым была принята Николаем II в Царском Селе в 1906 году. От их имени Сироткин утверждал: «Мы твердо верим, что начертанный Тобою путь к обновлению России на основах свободы и единения с народом возвеличит наше отечество и сделает имя Твое священным из рода в род»[554]. Это не помешает тем же предпринимателям поддержать политически и финансово самых непримиримых противников трона.
Спецслужбы относились к старообрядцам двояко. Отмечая появление в их среде течений, склонных к компромиссу с властями, они выявляли и радикальные общины, например, беспоповцев, которые отвергали господствующую церковь и государство в любой его форме. И никакого желания найти общий язык с государством не фиксировалось в сектантской среде.
«Наверное, нигде, кроме Америки, не существовало такого изобилия религиозных сект, как в России, — констатировал Алексей Васильев из департамента полиции. — И, конечно, ни в одной стране мира не найти такой странной смеси религиозного фанатизма и политического радикализма, которые характерны для многих русских сект… Власти не могли оставить без внимания деятельность фанатиков, все учение которых основано на запрете повиноваться как светской, так и церковной власти и утверждении, что власть Царя — это власть антихриста»[555]. Старообрядцы-«бегуны» видели смысл жизни в том, чтобы скитаться по стране, избегая контактов с властью, скрывая свои имена, не имея каких-либо документов и ничем не занимаясь, кроме попрошайничества. А были еще штундисты, своеобразные пуритане, утверждавшие, что православие с его ритуалами — это языческое идолопоклонство. Немоляки наотрез отказывались платить налоги и проповедовали коммунизм. Секты «божьих людей» на Кавказе настаивали на обобществлении собственности, а часть из них, назвавшаяся духоборами, создала в горах фактически независимое государство. Скопцы были уверены, что для присоединения к сонму избранных необходимо себя кастрировать. Молокане были враждебны любой форме государственности, именно из их идейного арсенала, по мнению спецслужб, черпали свои идеи толстовцы.
В канун революции сама церковь оказалась в слишком тяжелом положении, чтобы стать надежной опорой государственности. Архиепископ Никон (Рождественский) написал в своем дневнике: «В последние годы пронесся по русской земле какой-то ураган неверия, безбожия, всякого произвола… На наших глазах оскудевает вера в среде верующих, гаснет духовная жизнь, утрачивается самое понятие о сей жизни и при том, что особенно горько заметить, не только у мирян, живущих почти исключительно жизнью плотской, но и у духовных лиц, у нашего пастырства — этих присяжных носителей идеала духовной жизни»[556].
Итак, в каждом социальном слое, особенно в наиболее активной его части находились люди, желавшие смены режима. Наибольшее их число можно было обнаружить среди самого малочисленного класса — интеллигенции, поставившей основную массу революционеров. Близких им по духу дворян и предпринимателей тоже можно было найти среди основных ниспровергателей самодержавия. Рабочие были массой немногочисленной и ведомой, а из крестьян роль в Февральской революции сыграла только та его часть, которая была одета в солдатские шинели и располагалась в петроградских казармах запасных полков.
Глава 5
ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИГРОКИ: ПАНТЕОН ОХРАНИТЕЛЕЙ И РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ
Партии
В сфере создания и развития партий и партийной системы Россия опровергала политическую теорию и практику развитых государств того времени.
Партия вкратце — это общественно-политическая организация, обладающая массовой базой, способная вести борьбу на выборах и организовывать процесс государственного управления. При всем обилии функций, которыми наделяют партии в мировой и отечественной политологии, их можно свести к трем главным. Во-первых, функция программно-целевая. На основе выявления интересов больших общественных групп партии формулируют программные установки, которые воплощают в жизнь после того, как приходят к власти. Во-вторых, функция электоральная. Партии выступают главными инструментами организации и проведения предвыборных кампаний, структурирования политических предпочтений населения, продвижения политиков на государственные должности. В-третьих, функция связующего звена между властью и населением, с одной стороны, а также между различными ветвями и уровнями государственной власти — с другой.
В Российской империи партии эти функции практически не выполняли. Их программы оказывали минимальное влияние на содержание правительственной политики. И не мудрено. Как деликатно замечал видный историк российских партий Шелохаев, партийные программы «носили, как правило, абстрактно-теоретический характер и были сравнительно слабо синхронизированы как с общественными потребностями развития страны вообще, так и с интересами различных классов, социальных групп и профессиональных страт, в частности»[557]. Партийные предпочтения были весьма расплывчаты в электорате, который в массе своей оставался политически индифферентным. Удельный вес партийно-организованных граждан не превышал 0,5 % от общей численности населения[558]. Сложная, многоступенчатая избирательная система сильно искажала представительство реальных общественных интересов. Выборы не были путем к правительственной должности. Власть в центре и на местах была беспартийной, более того — антипартийной. В 1909 году Столыпин специальным циркуляром предписывал губернаторам, что «руководство всякой политической организацией не только воспрещено начальствующим должностным лицам, в том числе и земским начальникам, но не может быть допущено, поскольку отвлекает их от исполнения прямых обязанностей»[559]. Партии в этих условиях не могли быть инструментом борьбы за реальную власть, — и большинство из них оказалось в оппозиции к верховной власти.
Весьма специфическим был и процесс генезиса российских партий. Шелохаев видит эту специфику в том, что они «прорастали» не «снизу», а насаждались интеллигенцией «сверху»[560]. Честно говоря, никогда не слышал ни об одной партии в мире, созданной «снизу» по инициативе трудящихся масс. Специфика в другом. На Западе их развитие шло по известной триаде Макса Вебера «аристократическая группировка — политический клуб — массовая партия». При этом партии имущей элиты возникали раньше партий интеллигенции. У нас все было наоборот. В России элитные группировки были последними, кто принял участие в создании партий. Аристократия и предпринимательские круги столиц вплоть до 1905 года сторонились политики, предпочитая устанавливать личные отношения с властями. Сначала сформировались партии радикального и экстремистского толка, потом уже либеральные организации и, наконец, консервативные и ультраправые как ответ на наступление антиправительственных сил слева. В авангарде партстроителей шла интеллигенция, представлявшая национальные и радикально-социалистические движения. «Но в чем российские партии явно превосходили своих западных собратьев, так это в полнейшей нетерпимости к инакомыслию, — правильно подмечал историк Тютюкин. — Межпартийная и внутрипартийная полемика всегда отличалась в России крайней грубостью и несдержанностью, личными выпадами и оскорблениями, производившими гнетущее впечатление на современников и потомков»[561].
Другая наша специфическая черта: партии возникли не в столицах, а на национальной периферии. С XVII века понятие «партия» уже использовалось, но исключительно для описания придворных группировок, представителей тех или иных литературно-философских или политических течений. Первые партии в современном понимании возникли в Финляндии и Царстве Польском в середине XIX века, почти сразу разделившись на антирусские и прорусские. К рубежу столетий уже активно действовали польские, литовские, латышские, еврейские, армянские, украинские радикальные социалистические группировки. Следует заметить, что многие националы меньшинства обладали мощными зарубежными диаспорами, которые нередко выступали вдохновителями и спонсорами внутрироссийских партий. В итоге к 1917 году на польских и украинских землях действовало по 12 национальных партий, на финских — 8, в Латвии — 9 и т. д.
Первой организацией в самой Великороссии, которая назвала себя партией — на самом деле она была революционной группой, — была образованная в 1879 году «Народная воля». Социал-демократы конституировались в 1898 году, социалисты-революционеры — в 1902-м. Лишь в преддверие революционной волны 1905 года стали разрабатываться программные установки либерального движения, требовавшего создания конституционного строя и правового государства западного типа. Одновременно возник консервативный лагерь, заинтересованный в минимальной модернизации самодержавной системы в направлении ограниченной монархии. Наиболее сильной консервативной партией стал «Союз 17 октября» — октябристы. Наконец, в 1905 году на правом фланге обосновались многочисленные черносотенные группы, отстаивавшие идеи органичности самодержавной власти для России и видевшие главную опасность в западничестве и либеральной модернизации.
Вплоть до революции в стране не сложилось партии, которую хоть с каким-то основанием можно было считать правящей. Лишь октябристы в столыпинские времена претендовали на эту роль, но затем и они оказались в оппозиции. Таким образом, ни одна из партий не проходила испытания на власть, не имела ни малейшего опыта практического государственного управления. Это было одной из главных причин явно неадекватного понимания лидерами партий природы властвования и страны, в которой они жили и которой собирались править. «Правые еще жили как бы в средневековом измерении, либералы в современном им западноевропейском, левые — в фантастической и утопической устремленности в будущее, и все они — в нереальном, «нероссийском» мире»[562], — справедливо замечал историк Андрей Сахаров.
Правые
Правомонархическая политическая традиция была сильна в России на протяжении всего времени существования царской власти — у режима во все века существовали свои идеологи и защитники. На протяжении почти 40 лет — вплоть до Первой мировой войны — ведущим мозговым центром «партии порядка» выступал салон писателя и публициста князя Мещерского. Его посещали высшие бюрократы, военные, титулованное дворянство, представители высшего духовенства, известные мыслители. За эти годы на еженедельных встречах за чашкой чая или за бокалом вина в салоне перебывали многие выдающиеся люди — от знаменитого обер-прокурора Синода Константина Победоносцева до писателей Достоевского (он даже редактировал издававшийся Мещерским журнал «Гражданин»), Лескова, Тютчева, Писемского. Отношения князя с властью было неоднозначными. В начале XX века его не без оснований считали «оруженосцем» премьера Витте, но Николай II, поначалу расположенный к Мещерскому, стал от него отдаляться[563]. В период смуты 1905 года из этого круга начала формироваться ведущая монархическая политическая сила, получившая название черносотенной.
Словосочетание «черная сотня» до начала XX века не имело политической окраски: так со средних веков называли податное посадское население. В 1612 году черные сотни привели Минин и Пожарский, чтобы освободить Москву от поляков. Затем черносотенцами стали называть крайних ревнителей самодержавия и участников погромов, а уж потом это название распространилось на определенные политические партии, среди которых ведущую роль первоначально играл Союз русского народа (СРН). «Союз возник в тот момент, когда в стране царила полная анархия, власти растерялись и спрятались, и Россия должна была погибнуть, но явился Союз, подавил революцию и спас Россию, — только он один и никто более»[564], — без тени скромности заявлял его первоначальный лидер Александр Дубровин, профессор медицины и детский врач. Он, безусловно, преувеличивал роль Союза в гашении революционной волны, была еще и преданная царю армия. Но, действительно, в 1905 году в огромном количестве российских городов были зарегистрированы и активно сражались с «красными тряпками» десятки черносотенных групп, позднее влившихся в СРН. Союз прямо субсидировался из секретного фонда Министерства внутренних дел и за свои заслуги в революционные дни заслужил признательность императора.
Руководство было на 60 % дворянским, в нем заметную роль играли крупные и средние землевладельцы, предприниматели, крупные ученые (например, филолог-славист с мировым именем А. И. Соболевский), адвокаты (Булацель), группа архиереев — епископ тамбовский Иннокентий (Беляев), архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий), в свое время (1890–1895) ректор Московской духовной академии. Но в правых партиях никогда не было самых известных охранителей и столпов режима из рядов самой власти. Объяснение этому простое и нам уже известное — представителям власти запрещалось вступать в политические партии и общественные организации.
[537] Брешко-Брешковская Е. Скрытые корни русской революции. С. 95.
[538] Федоров В. А. Русская православная церковь и государство. Синодальный период. 1700–1917. М., 2003. С. 252–253.
[539] Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия… Полное собрание речей в Государственной думе и Государственном совете. 1906–1911 гг. М., 1991. С. 212.
[540] Ромов Р. Б. Правая фракция в Государственной думе // Политические партии в российских революциях в начале XX в. С. 454.
[541] Федоров В. А. Русская православная церковь и государство. С. 256.
[542] Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году. Материалы и архивные документы по истории Русской православной церкви. М., 2006.
[543] Воспоминания великой княгини Марии Павловны. С. 209.
[544] Аскольдов С. А. Религиозный смысл русской революции. С. 43.
[545] Прот. Георгий Флоровский. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 452.
[546] Вехи. С. 183.
[547] Лосский Н. О. Характер русского народа. М… 2005. С. 34.
[548] Мельгунов С. П. Церковь и государство в переходное время. М., 1909. С. 8.
[549] Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 57.
[550] Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль-сентябрь 1917. Мн., 2003. С. 6–7.
[551] Булдаков В. П. Истоки и последствия солдатского бунта: психология «человека с ружьем» //1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 211.
[552] Булдаков В. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. С. 25.
[553] Воспоминания великой княгини Марии Павловны. С. 204.
[554] Селезнев Ф. А. Старообрядческая буржуазия и политические партии в революции 1905–1907 годов. С. 184.
[555] Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка». Т. 2. С. 394.
[556] Цит. по: Логинов А. В. Власть и вера: государство и религиозные институты в истории и современности. М., 2005. С. 315.
[557] Шелохаев В. В. Политические партии России в свете новых источников // Политические партии в российских революциях в начале XX в. М., 2005. С. 99.
[558] Политические партии России. Конец XIX — первая треть XX века. Энциклопедия. М., 1996. С. 9.
[559] Цит. по: 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 81.
[560] Шелохаев В. В. Политические партии России в свете новых источников. С. 99.
[561] Тютюкин С. В. Рождение российской многопартийности // Политические партии в российских революциях в начале XX в. С. 116.
[562] Сахаров А. Н. Россия: Народ. Правители. Цивилизация. М., 2004. С. 351.
[563] См.: Стогов Д. И. Правомонархические салоны Петербурга-Петрограда. СПб., 2007.
[564] Союз русского народа. Материалы и документы. М.-Л., 1929.