— Так и убить можно. А за убийство — пятнадцать лет, — сказал он.
Когда Кретов подошел ближе, Уно подвинулся в сторону, освобождая рукавицу, пробормотал дурашливо-вежливо:
— Простите меня, пожалуйста... — Кругом расхохотались. — Есть такая интеллигентная форма обращения. Простите меня, пожалуйста, извините меня, пожалуйста, но кто-то из нас двоих украл у меня часы. А? Учитесь вежливости, дорогой Кретов, пока я жив. Не то умру, и никто вас не обучит таким тонкостям.
Кретов поднял с земли рукавицу, хлопнул ею о колено.
— Через двадцать минут вылет.
Всего четыре слова произнес и двинулся к длинному ребристому предмету, накрытому несколькими большими кусками брезента. Чтобы обрез брезента не поднимался, не хлопал о землю, края его были прижаты кирпичами — заботливо был укутан новенький, еще пахнущий заводом сварочный автомат. Два «Ми‑десятых» должны были давно уже закинуть его на трассу, но вот погода... Кретов подошел к автомату, резким движением вырвал угол брезента из-под кирпича и нагнулся — вся поза его, сгорбившаяся спина и узенький костистый зад, с которого почти что слезли штаны и обнажилась голубая полоска кальсон, более чем красноречиво выражала предельную степень занятости. Кретов всем своим видом сообщал ожидавшим чистого неба трассовикам, что собственную задачу выполнил, небо открыл; вертолет готов к путешествию — заправлен и опробован, а теперь ему не до них — вон какой тяжелый и мудрый механизм надо закинуть в тайгу...
Хлопнула дверь пилотского балка, и из распаренного нутра его гуськом вышли вертолетчики, натягивая перчатки.
Костылев поднялся, освобождаясь от дремотного забытья, от стянувшей тело холодной грузноты.
— Никогда не спи в мороз‚— предупредил его Старенков. — В свой Ново-Иерусалим потянуло? А?
— Был момент.
— Отвыкай.
Закашлял двигатель, лопасти взметнулись вверх, будто подброшенные ветром, в лицо Костылева брызнуло песком, жгучим, холодным, стеклянные кристаллики заскрипели на зубах. Костылев разжевал их, сплюнул. Вертолетный винт все бил и бил в него песком и снегом, будто не хотел пускать.
Первый раз полет показался Людмиле таким долгим, потом настал момент, которого она ожидала с неким глухим страхом: колеса их маленького полупустого самолета коснулись, высекая брызги искр, посадочной бетонки, вязко заревели двигатели, заставляя небо осесть на землю. Приземлились. Тюмень.
В Тюмени она и живет: здесь квартира, семья, муж, пустой холодильник, нестираное белье, заботы, заботы, заботы... Следующий вылет был через шесть часов.
— Поедешь в город? — спросил ее диспетчер. — Или в профилакторий направление дать?
— В город.
— Такси вызвать?
— Нет, возьму на стоянке.
— На вылет не опаздывай!
Она прошла по коридору, ощущая непонятную неловкость, сковавшую ноги, посмотрела на туфли, словно причина крылась в них, усмехнулась. Во рту было сухо. Точно так же сушило рот, когда она в детстве болела корью. В ночь перед кризисом она лежала с закрытыми глазами, серыми щеками и все время спрашивала у своей матери Елизаветы Петровны:
— Мама, а почему в доме кто-то в бом бьет? Бом-бом!
От этих вопросов у Елизаветы Петровны, не переставая, катились слезы. Она вспомнила какой-то детский рассказ, где маленький мальчик тоже задавал вопрос насчет колокольного боя, раздававшегося в опустелом доме.
— Это специальное било. Специальный человек нанят, чтобы мы слышали звон...
— А на каком этаже он бьет? — прорываясь сквозь больное забытье, перебивала Людка.
— Каждый раз на разном.
— На нашем тоже бьет?
— И на нашем.
На самом деле дом был погружен в сон, стояла такая тишина, что был слышен ток крови в висках.
От этого далекого детского воспоминания во рту стало еще суше. Людмила не понимала, что с ней происходит. Она попробовала найти причину, но ничего на ум не приходило. Тогда она решила, что все это от усталости.
Домой идти не хотелось, с мужем она в ссоре. И кажется, на этот раз надолго.