— И, божечки, что тогда будет? Зубы будут чистить в шесть тридцать, шесть двадцать… да кто их знает? Может, даже в шесть часов. Да уж, теперь понимаю, о чем ты.
Он замечает меня у стены, позади черного, и подмигивает.
— Мне надо полировать этот плинтус, Макмёрфи.
— Ой. Не хотел отрывать тебя от работы.
Он уже отходит, и черный наклоняется к плинтусу. Но затем снова подходит и заглядывает в его банку.
— Ну-ка, глянь: что тут у нас?
Черный опускает взгляд.
— Куда глянь?
— Да вот в эту старую банку, Сэм. Что там насыпано?
— Это… мыльный порошок.
— Что ж, обычно я пользуюсь пастой, — Макмёрфи сует зубную щетку в банку, шерудит и вынимает, постучав о край, — но сойдет и так. Спасибо тебе. А с этими правилами разберемся потом.
И возвращается в уборную, где снова заводит песню, орудуя зубной щеткой во рту.
Черный стоит где стоял, с половой тряпкой в серой руке, и смотрит в сторону уборной. Минуту спустя он моргает, оглядывается и, заметив, что я смотрю на него, подходит ко мне и тянет за пижамный пояс по коридору к тому месту, которое я драил вчера.
— Вот! Вот, черт тебя дери! Вот где ты должен работать, а не шастать везде, как большая тупая корова! Вот! Вот!
И я принимаюсь водить по полу шваброй, спиной к нему, чтобы усмешки моей не видел. Мне хорошо от того, как Макмёрфи достал этого черного; мало кто так мог бы.
Папа так умел. Как-то люди из правительства пришли к нему, от договора откупаться, а он стоит, широко расставив ноги, бровью не ведет и щурится на небо.
— Канадские казарки[11] полетели, — говорит папа, щурясь на небо.
Люди из правительства поднимают головы, шелестя бумагами.
— О чем вы… В июле? Не бывает… э-э… гусей в это время года. Э-э, никаких гусей.
Они говорили как туристы с Востока, считающие, что индейцам надо все растолковывать. А папа знай себе стоит и в ус не дует. Смотрит на небо.
֊ Вон они, гуси, белый человек. Сам знаешь. Этого года. И прошлого. И позапрошлого. И до того.
Люди переглянулись и давай покашливать.
— Да. Может, и так, вождь Бромден. Только оставь֊ те гусей. Смотрите в договор. Наше предложение может очень помочь вам… вашему народу… изменит жизнь красного человека.
— …И до того, и до того, и до того…
Когда до людей из правительства дошло, что над ними потешаются, весь совет, сидевший на крыльце нашей хи֊ бары — то вынут трубки из карманов своих клетчатых, красно-черных шерстяных рубах, то снова уберут, — уже покатывался со смеху. Дядя Волк Сам-себе-судья катался по земле, задыхаясь со смеху и повторяя:
— Сам знаешь, белый человек.
Такого они не стерпели; развернулись молча и пошли назад, к шоссе, обозленные, а мы им вслед смеялись. Иногда я забываю, какая сила в смехе.
Слышу, Старшая Сестра вставляет ключ в замок, и едва она вошла, к ней подскакивает черный малый, ерзая, словно хочет пи-пи. Слышу, как он называет Макмёрфи, и понимаю, что он рассказывает ей, как Макмёрфи пошел чистить зубы, и совсем забывает сказать, что ночью умер старый овощ. Машет руками и докладывает, как этот рыжий дурень чудит с самого утра: нарушает распорядок, плюет на правила отделения — может, она поставит его на место?
Она смотрит на черного с такой злобой, что он умолкает и застывает, и тогда ее взгляд перемещается на дверь уборной, откуда разносится пение Макмёрфи, громче прежнего.
— Твою маму пугает моя нищета; говорит, я бедняк и вам не чета.
[11] Поведение вождя покажется еще более оскорбительным, если знать, что в английском языке слово «казарки» («honkers») обозначает любую выступающую часть тела, в частности половой член.