Голос земли. Легендарный бестселлер десятилетия о сокровенных знаниях индейских племен, научных исследованиях и мистической связи человека с природой: читать начало книги онлайн

Моя мать и Хейзел Барнетт не были сестрами, но они обе любили растения и многому научились у них: вместе им удалось приготовить бальзам от одиночества, укрепляющий чай от сердечной тоски.

Теперь, когда опадут все красные листья и улетят гуси, я хожу по лесу в поисках гамамелиса. И он никогда меня не подводит, каждый раз напоминая о нашем Рождестве и о том, как их дружба стала лекарством для обеих. Я дорожу целебными свойствами этого волшебного растения с его проблесками цвета, которые словно свет в окне, когда со всех сторон наступает зима.

Материнская работа

Я просто хотела быть хорошей матерью – как Небесная женщина, вот и все. И теперь я стояла в болотных сапогах, полных коричневой жижи. В резиновых сапогах, которые, по идее, должны были защищать от сырости, теперь хлюпала вода. И я. И один головастик. Я почувствовала какое-то трепетание на уровне колена в другом сапоге. Ну вот – теперь их два.

Когда я уехала из Кентукки в северную часть штата Нью-Йорк на поиски жилья, две мои маленькие дочери дали мне четкий список того, каким бы они хотели видеть наше новое место обитания: деревья вокруг дома должны быть достаточно большими, чтобы можно было построить на них домики, каждой по одному; вдоль выложенной камнем дорожки должны расти фиалки, как в любимой книге Ларкина; красный амбар; пруд, в котором можно купаться, и спальня пурпурного цвета. Последнее пожелание несколько утешило меня. Их отец только что смотал удочки, покинув страну и нас. Он сказал, что больше не хочет жить с таким грузом ответственности. Так что теперь вся эта ответственность лежала на мне. И я была рада, что, по крайней мере, смогу покрасить спальню в пурпурный цвет.

Всю зиму я просматривала дом за домом, ни один из которых не соответствовал ни моему бюджету, ни моим требованиям. В перечне стандартных составляющих недвижимости – «три спальни, участок на возвышенности, озеленение» – явно не хватало такой ключевой детали, как деревья, подходящие для строительства на них детских «штабов». Да и признаться, я больше волновалась по поводу получения ипотечного кредита и наличия школы, а также о том, как бы мне в итоге не оказаться в трейлерном парке. Но список пожеланий дочек всплыл в моей памяти, когда агент привез меня к старому фермерскому дому, окруженному старыми сахарными кленами, два из которых были с низкими раскидистыми ветвями, идеальными для домов на деревьях. Это был подходящий вариант. Правда, в доме были провисшие ставни и крыльцо, которое не ремонтировали уже полвека. Но несомненные плюсы заключались в том, что дом стоял на участке площадью в семь акров, включая так называемый пруд с форелью, который в тот момент представлял собой гладкую поверхность льда, окруженную деревьями. Дом был пустым, холодным и негостеприимным. Но когда я открыла двери затхлых комнат, то увидела – о чудо! – угловую спальню цвета весенних фиалок. Это был знак. Вот где мы найдем свое пристанище.

Мы въехали в новый дом той же весной. И уже вскоре мы с девочками соорудили деревянные домики на деревьях – для каждой отдельно. Представьте себе наше удивление, когда под растаявшим снегом мы обнаружили выложенную каменными плитами и заросшую сорняками дорожку, ведущую к входной двери. Мы познакомились с соседями, исследовали близлежащие холмы для пикников, посадили фиалки – словом, пустили там корни. Похоже, я справлялась с ролью хорошей матери, сумев заменить своим детям обоих родителей. Для полного осуществления всех желаний не хватало только пруда, где можно было бы плавать.

В контракте указывалось наличие глубокого, питаемого родниками пруда, и, возможно, сотню лет назад он таким и был. Один из моих соседей, чья семья жила здесь на протяжении нескольких поколений, сказал мне, что это был самый любимый пруд в долине. Летом после сенокоса мальчишки оставляли неподалеку свои телеги и подтягивались к пруду, чтобы искупаться. «Мы сбрасывали одежду и прыгали в воду, – рассказывал он. – Благодаря расположению пруда никто из девочек не мог там увидеть нас, абсолютно голых. А вода в нем была очень холодная! Из-за источника она была ледяная. И было так приятно освежиться в пруду после сенокоса. А потом мы лежали в траве, просто чтобы согреться». Наш пруд расположен на холме за домом. С трех сторон он окружен высокими склонами, а с четвертой стороны полностью скрыт от глаз рощицей диких яблонь. За прудом находится известняковый утес: там более двухсот лет назад был добыт камень для постройти моего дома. Сейчас трудно представить, что кто-то рискнет погрузить в этот пруд хотя бы палец ноги. Мои дочери точно не станут этого делать. Он так зарос тиной, что не понять, где кончаются водоросли и начинается вода.

И утки нам здесь были не помощники. Скорее они были, мягко говоря, главным источником питательных веществ. Но утята так мило смотрелись в фермерском магазине – желтые пушистые комочки с крупными клювами и несоразмерно большими оранжевыми лапами, – ковыляя вразвалочку в ящике с опилками. Была весна, канун Пасхи, и все разумные доводы, почему не стоит брать их домой, испарились при виде восторга девочек. Ну разве хорошая мать не усыновит утят? Разве не для этого у нас пруд?

Мы держали их в картонной коробке в гараже, под лампой для обогрева, внимательно следя, чтобы ни коробка, ни утята не загорелись. Девочки взяли на себя все заботы по уходу за птицами и исправно кормили их и чистили их жилище. Однажды днем я вернулась домой и обнаружила, что утята плавают в кухонной раковине, крякая и резвясь. Они стряхивали воду со спин, а девочки просто сияли от счастья. Состояние раковины должно было подсказать мне, что будет дальше. В последующие несколько недель утята ели и испражнялись с одинаковым энтузиазмом. Но через месяц мы отнесли коробку с шестью лоснящимися белыми утками к пруду и выпустили их.

Они прихорашивались и плескались. Первые несколько дней все шло хорошо, но, видимо из-за отсутствия собственной заботливой матери, которая бы защитила и научила их всему, у утят сказывалась нехватка навыков выживания. С каждым днем становилось меньше на одну утку. Сначала их было пять, затем четыре и, наконец, три; но этим трем уже хватало сил, чтобы отбиться от лис, черепах и болотного ястреба, который регулярно кружил над прудом. Эти три утки чувствовали себя прекрасно, красиво скользя по поверхности пруда. Они выглядели такими безмятежными и создавали прямо-таки пасторальную картинку, но сам пруд стал еще зеленее, чем прежде.

Утки были идеальными питомцами до тех пор, пока не наступила зима и не обнаружились их криминальные наклонности. Несмотря на убежище, которое мы им построили, – плавучий домик на круглой террасе, – несмотря на кукурузу, которой мы осыпали их, как конфетти, им все было мало. Они полюбили собачий корм и тепло нашего заднего крыльца. Я, бывало, выходила январским утром на крыльцо и обнаруживала, что собачья миска пуста, а собака дрожит на земле, в то время как три белоснежные утки сидят в ряд на скамейке и удовлетворенно помахивают хвостами.

Там, где я живу, бывает холодно. По-настоящему холодно. Утиные экскременты замерзали спиралевидными холмиками, напоминая недоделанные глиняные горшки, прочно вмерзшие в крыльцо. Мне потребовался ледоруб, чтобы отколоть их. Я пробовала гонять уток, закрывать дверь крыльца и насыпать дорожку из кукурузных зерен в сторону пруда. И они шли за мной гогочущим строем, но на следующее утро снова возвращались.

Должно быть, зима и ежедневная доза продуктов утиной жизнедеятельности выморозили часть моего мозга, ответственную за сострадание к животным, ибо я начала желать им гибели. К несчастью, мне не хватило духа избавиться от них. Да и кто бы из наших сельских друзей принял сомнительный дар в виде запеченных уток посреди зимы, даже под сливовым соусом? Я втайне подумывала о том, чтобы обрызгать их приманкой для лис или привязать к их лапам кусочки мяса, чтобы привлечь койотов, завывавших у горной гряды. Но я была хорошей матерью. Я кормила их, соскребала лопатой экскременты с крыльца и ждала весны. В один прекрасный день они вернулись к пруду, а через месяц исчезли, оставив на берегу кучки перьев, похожих на снежную поземку.

Утки исчезли, но их наследие осталось. К маю пруд представлял собой густой суп из зеленых водорослей. Парочка канадских гусей заняла их место и воспитывала свой выводок под сенью ив. Как-то раз я подошла к пруду, чтобы посмотреть, не оперились ли птенцы, и услышала встревоженное гоготание. Пушистый коричневый гусенок, вышедший поплавать, запутался в массе водорослей. Он кричал и хлопал крыльями, пытаясь освободиться. Пока я раздумывала над тем, как его спасти, гусенок сделал мощный рывок, выскочил на поверхность и зашагал по подстилке из водорослей и тины.

Для меня это стало последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Как можно пешком разгуливать по пруду? Это не пруд, а ловушка! Должно быть, даже дикие гуси понимали, что пригодным для плавания он может стать только в отдаленной перспективе. Но я ведь эколог, а потому была уверена, что смогу, по крайней мере, улучшить ситуацию. Слово «экология» происходит от греческого oikos – дом. Я могу применить научные методы, чтобы создать хороший дом для гусят и для моих девочек.

Подобно большинству старых фермерских прудов, мой пруд стал жертвой эвтрофикации – естественного процесса старения водоема, насыщения его питательными веществами. Поколения водорослей и кувшинок, опавших листьев и осенних яблок, что падали в воду, откладывались в осадок, покрывая когда-то чистое галечное дно слоем перегноя. Все эти питательные элементы ускоряли рост новых растений, которые, в свою очередь, способствовали росту других растений в этом все более ускоряющемся цикле. Так происходит с большинством прудов – дно постепенно зарастает, превращая водоем в болото, а возможно, со временем – в луг или даже лес.

Пруды стареют, и хотя я тоже состарюсь, мне нравится экологическое представление о старении как о поступательном процессе обогащения питательными веществами, а не об их утрате.

Иногда процесс эвтрофикации усугубляется человеческой деятельностью: в водоемы попадают стоки с обработанных удобрениями полей или сбрасываются мусорные отходы, что способствует росту водорослей в геометрической прогрессии. Мой пруд был защищен от подобных воздействий: его подпитывал холодный источник, протекающий под холмом, а полоса деревьев на склоне холма образовала азотный фильтр стоков, поступающих с близлежащих пастбищ. Поэтому я боролась не с загрязнением, а со временем. Чтобы сделать наш пруд пригодным для плавания, нужно было попытаться повернуть время вспять. Именно это я и собиралась сделать. Мои дочери росли слишком быстро, времени побыть заботливой матерью оставалось совсем мало, а обещанного пруда, в котором можно было бы купаться, все еще не было.

Быть хорошей матерью теперь означало для меня сделать для детей хороший пруд. Высокопродуктивная пищевая цепочка хороша для лягушек и цапель, но не для плавания. Самые подходящие для плавания озера не подвержены эвтрофикации. Они холодные, чистые и олиготрофные – то есть имеющие низкую концентрацию питательных веществ.

Свое каноэ-одиночку я отнесла к пруду – оно должно было служить плавающей платформой для удаления водорослей. Я решила собрать водоросли с поверхности граблями с длинной ручкой, используя каноэ в качестве понтона для мусора, а потом разгрузить его на берегу – и можно наслаждаться плаванием. Однако осуществилась только заключительная часть моего плана – и это вовсе не было приятно. Когда я попыталась собрать водоросли с поверхности, я обнаружила, что они висят в воде, как настоящие зеленые занавески. И если тянуться дальше, стоя на легком каноэ, а потом попытаться поднять на грабли тяжелый слой водорослей, по законам физики падение в воду неминуемо.

Мои усилия очистить поверхность пруда оказались тщетными. Я «лечила» последствия, а не причину «болезни». Прочитав всю доступную литературу о том, как восстановить пруд, я оценила имеющиеся у меня возможности. Чтобы исправить то, что сотворили утки и время, мне нужно было удалить все питательные вещества из пруда, а не просто снять пену с этого бульона. Когда я вошла в пруд в том месте, где было неглубоко, иловый нанос хлюпал между пальцами, но под слоем ила я почувствовала слой галечника, который изначально выстилал ложе пруда. Можно было попробовать вычерпывать ил и выносить его ведрами. Но когда я принесла свою самую широкую лопату для чистки снега и начала собирать ил, то к моменту, когда я поднимала лопату на поверхность, вокруг меня было коричневое пятно грязи, а на лопате оставалась лишь маленькая кучка земли. Я стояла в воде и громко смеялась. Выгребать ил лопатой было все равно что ловить ветер сачком для бабочек.

Тогда я решила в качестве сита использовать старые москитные сетки для окон. Но моя импровизированная сеть оказалась пустой. Это была необычная грязь. Органика в осадочном слое представляет собой крошечные частицы, растворенные питательные вещества, которые выпадают в осадок настолько мелкими крупинками, чтобы их мог проглотить зоопланктон. Я явно была бессильна выловить питательные вещества из воды. К счастью, это не относилось к растениям.

«Коврик» из водорослей представляет собой растворенные в воде фосфор и азот, преобразованные в твердое состояние алхимией фотосинтеза. Я не могла выгрести питательные вещества лопатой, но поскольку они прикрепляются также к растениям, их можно подцепить на вилы и достать из воды, задействовав собственную мышечную силу, а потом загрузить на тачку и вывезти.

Обычно жизненный цикл молекулы фосфора в пруду – менее двух недель с момента, когда она поглощается водорослями из воды, входя в состав живой ткани, а потом съедается либо погибает, разлагаясь, и дальше цикл повторяется, подпитывая следующее растение. Мой план состоял в том, чтобы прервать этот бесконечный цикл, перехватывая питательные вещества и вывозя их до того, как они вновь превратятся в водоросли. Таким образом я собиралась постепенно сократить запасы питательных веществ, циркулирующих в пруду.

Поскольку я ботаник, для начала мне, конечно же, необходимо было знать, что это за водоросли растут в моем пруду. Вероятно, количество видов водорослей в природе не меньше, чем пород деревьев. И я, разумеется, не могла себе позволить начать борьбу с ними, даже не выяснив, с кем имею дело. Вряд ли кто-то примется реставрировать лес, не зная, с какими деревьями он работает. А потому я зачерпнула банку зеленой слизи, плотно завинтила крышку, чтобы не распространять повсюду этот запах, и понесла к своему микроскопу.

Я разделила скользкие зеленые сгустки на крошечные клочки, чтобы их можно было положить под микроскоп. Этот маленький образец содержал тонкие нити кладофоры, блестящие, как атласные ленты. Вокруг них были намотаны полупрозрачные нити спирогиры, в которых хлоропласты закручивались спиралью, как винтовая зеленая лестница. Все зеленое поле находилось в непрерывном движении – с радужными «перекати-поле» вольвокса и пульсирующими эвгленидами, протянувшимися среди нитей кладофоры. Столько жизни в одной-единственной капле воды, которая до этого казалась просто грязью в банке. Вот они – мои помощники в деле восстановления пруда.

Процесс очистки пруда шел медленно: мне приходилось разрываться между собраниями девочек-скаутов, продажей домашней выпечки, походами и своей ненормированной работой. Все мамы стараются выкроить драгоценные часы, которые они могут посвятить себе, уютно устроившись на диване с книжкой или занимаясь шитьем, а я шла к воде: птицы, ветер и тишина – вот то, что мне было нужно. Это было единственное место, где у меня возникало ощущение, что мне под силу со всем этим управиться. В колледже я преподавала экологию, а по субботам, когда дети ходили в гости к друзьям, мне приходилось экологией заниматься.