Прозревая будущее. Краткая история предсказаний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Новом Завете много упоминаний о Втором Пришествии: например, в Первом и Втором посланиях к фессалоникийцам, Втором послании к коринфянам или в Откровении Иоанна Богослова. Стоит только вновь появиться Мессии, как мир закончится, подобно тому как догорает свеча. Около 400 года эту идею развивает святой Августин; наряду с идеей о божественной природе Христа идея о конце света легла в основу новой христианской философии. Это, в свою очередь, привело к попыткам с опорой на библейский и другие церковные тексты определить возраст Земли, предугадать дату конца света, то, как именно он совершится и будет ли что-то после него.

В XVIII веке время секуляризируется. Однако, хотя его все реже связывают с Божественным замыслом, оно не утрачивает своей линейности. Большинство комментаторов упускало из виду, что изменение и движение – это два разных процесса. В конце концов, скажем, камень способен двигаться в определенном направлении, при этом не меняясь ни на йоту. По-настоящему выдающейся инновацией последних десятилетий XVIII века стало представление об изменении. Представление о переменах как, пожалуй, наиболее важной составляющей истории появилось в результате индустриальной революции. До того изменения были настолько медленными, что подавляющее большинство людей, погруженных в рутинные дела, их не замечали. Поколение за поколением жили на земле, иногда даже делили дом с домашним скотом. Они боролись за выживание и редко выезжали за пределы деревень, в которых родились. За исключением редких периодов благополучия или бедствий, уровень и продолжительность жизни не росли. Однако теперь они взлетели; по некоторым подсчетам, «темные сатанинские мельницы» лишь за два столетия работы увеличили глобальный доход на душу населения в тридцать раз[389]. Индустриализация радикально изменила и другие сферы, такие как работа, технологии, население, социальная среда, жизненные привычки, комфорт, путешествия, образование и здоровье.

Первыми ощутили эти изменения крупнейшие города Европы. Именно здесь располагались самые многолюдные заводы; именно здесь чаще всего встречались циферблаты и наручные часы, в которых в XVII веке появилась минутная стрелка. Вскоре они были уже у каждого уважающего себя буржуа. В последней четверти века только Великобритания каждый год производила 150–200 тысяч часов в год, в том числе на экспорт[390]. Часто на них гравировали фразу «tempus fugit» («время бежит»), как бы символизирующую новое понимание хода истории. Наполеон, как известно, больше заботился о времени, чем о пространстве. Пространство мы можем вернуть, потерянное время – никогда.

Потрясения были настолько глубокими и стремительными, что затронули даже обитателей самых удаленных уголков мира, блюдущих вековые традиции. Изменения происходили не только в Европе. По другую сторону Атлантики их вестниками стали Бенджамин Франклин, Томас Пейн, Томас Джефферсон и Джон Адамс. Все четверо входили в число тех, кто отвергал циклическое представление об истории в пользу линейного времени, направленного из прошлого в будущее. Не менее важным, особенно в долгой перспективе, было то, что XIX век был, по сути, веком империалистическим. Благодаря пароходам, паровозам, винтовкам и хинину европейцы смогли установить контроль и упрочить свою власть над другими континентами, и сотни тысяч человек столкнулись с инновациями, которые подчас навязывались им вопреки их желаниям.

Как писали в «Манифесте Коммунистической партии» (1848) молодые Маркс и Энгельс, буржуазия ниспровергла аристократию и стала господствующим классом. Теперь она строила глобальный рынок, в котором между собой были связаны все страны и регионы. Неустанно наращивая обороты, заводы производили целые мириады товара, которые и помыслить себе не могли предыдущие поколения. Глобальный рынок был под стать великим сооружениям, таким как египетские пирамиды, римские акведуки и готические соборы. Он снаряжал такие экспедиции, перед которыми меркли все переселения народов и Крестовые походы. И между тем этот рынок сметал все сложившиеся, укрепившиеся отношения и союзы вместе с древними, почитаемыми предрассудками и взглядами. Это происходило настолько стремительно, что некоторые из них, даже не успев изжить себя, морально устаревали.

Для темы нашей книги то, что в историю вошли перемены, невероятно значимо. Начиная с Древнего Вавилона и Египта вопросы, которые задавали шаманы, пророки, ворожеи, гадалки и прочие эксперты в этой области, всегда формулировались как «что, если». Царь тратил состояние, чтобы узнать у Пифии, что случится, «если» он вступит в войну с тем или иным противником. Купец спрашивал Нострадамуса, что случится, «если» он направит торговый корабль в тот или иной порт. А простой работяга может отдать скромные сбережения астрологу, чтобы тот рассказал, стоит ли ему жениться на возлюбленной и будет ли она ему верна. Предсказание могло быть хорошим или плохим, его можно было избежать, или оно было неизвестным. За исключением вопросов о конце света, довольно редко спрашивали, как именно станет выглядеть земное будущее и чем оно будет отличаться от настоящего.

Переосмысление истории в терминах изменений отражается и в литературе, прежде всего в утопической. Вслед за Августином средневековые авторы писали об утопических мирах, которые никак не соотносились с современностью. Начиная с «Утопии» Томаса Мора, написанной на заре XVI века, их местом действия становился какой-то еще не изведанный край. В ходе новых и новых экспедиций неизведанных территорий становилось все меньше, и основной фокус переместился в южную часть Тихого океана, где лежала полуфантастическая Terra Australis. Однако к концу XVIII века очертания Австралийского континента и его основные характеристики уже были хорошо известны. Эти пустынные земли были населены редкими странными животными и аборигенами, которых современники считали обреченными аду дикарями, даже не вполне людьми: все это не соответствовало представлениям о благословенном крае. Чем полнее становилась географическая картина мира, тем выше ценилось будущее – пространство, которое, оставаясь неизвестным, предлагало альтернативные сценарии развития общества – как счастливые, так и печальные (после Первой мировой войны).

Одним из первых разместил действие своей утопии в будущем французский писатель Луи-Себастьян Мерсье (1740–1814). Его роман «Год две тысячи четыреста сороковой» был опубликован в 1770 году и вскоре стал бестселлером в Европе. Он рассказывает историю некоего мужчины, который уснул, разгоряченный беседой с философом о бедах и несправедливостях современного Парижа. Проснувшись, он обнаружил себя в городе будущего, где все эти проблемы успешно решены. Таким образом Мерсье избавился от необходимости обосновывать свое видение будущего. Сто лет спустя американский журналист Эдвард Беллами использовал тот же ход в романе «Взгляд назад. 2000–1887» (1888). А годом позднее его повторил в своих «Вестях ниоткуда» английский писатель и художник Уильям Моррис.

Другим авторам этого было мало, и они пытались изобрести способы предсказания будущего. Прежде всего, самым популярным методом был поиск «трендов». Интересно, что слово «тренд» происходит от среднеанглийского глагола trendan – «поворачивать, катиться, вращаться, оборачиваться». Именно так его использует Чосер («rollen and trenden with Inne hym self») в своем переводе Боэция. В XVI веке слово начало обозначать движение в определенном направлении и лишь в 1880 году стало использоваться в современном смысле, для обозначения изменений во времени. С этого момента слово «тренд», как можно проследить при помощи Google Ngram, использовалось все чаще и сегодня стало модным словечком, которым любят разбрасываться современные медиа.

Тренды породили экстраполяции – еще один современный термин. Впервые это слово упоминается в 1870 году, а с 1920‐х годов оно начинает использоваться все чаще и чаще. Сегодня нам уже сложно представить, как раньше люди, пытавшиеся заглянуть в будущее, обходились без него. Такой метод анализа – прослеживание трендов и экстраполяция – использовался во множестве различных областей. В частности, при подсчете количества смертей, рождений, населения и поголовья, миграций, прибыли, спроса, продаж, транспортной ситуации (в том числе дорожных инцидентов), потребления энергии, парниковых газов в атмосфере, числа работающих ученых, технологического развития, равенства и неравенства и миллиона других вещей. Когда Стивен Пинкер, Юваль Ной Харари, Ларри Пейдж, Рэймонд Курцвейл и другие гуру утверждают, что человечество скоро победит нищету, болезни и смерть, они не цитируют Бога, как делали древнееврейские пророки. И не делают астрологических вычислений. Независимо от своих навыков владения компьютером, все они полагаются именно на метод экстраполяции.

Даже в рамках одного поля не все тренды указывают в одном направлении. Поэтому собрать их вместе и уделить каждому должное внимание – задача нетривиальная. Одни тренды масштабны, глобальны, другие малы и приобретают значение только применительно к какому-то сегменту общего поля. Некоторые выражаются арифметически, другие – геометрически или даже логарифмически. Например, согласно Томасу Мальтусу, который описал тренд увеличения народонаселения, люди заполонят всю землю и начнут ходить по головам, если не остановить рост рождаемости. Занимательный исторический пример подобного бешеного роста – увеличение поголовья кроликов в Австралии в конце XVIII века. Предоставленные сами себе, кролики не нашли естественных врагов в австралийской фауне и беспрепятственно размножались, пока не превратились в серьезную опасность. Более свежий пример – биткоин, который породил за время своего существования настоящий взрыв спекуляций, не имеющий почти никаких параллелей в истории.

Когда люди наблюдают, что тренд эффективен, как правило, они хотят присоединиться к нему, чтобы получить выгоду. Поступая подобным образом, они его укрепляют. Поэтому экстраполяцию так часто используют для анализа рабочего процесса. Предполагается, что если сегодня мы способны сделать определенный объем работы и продолжим работать в том же направлении, то завтра будем способны на большее. В разные моменты времени такую аргументацию применяли в ракетостроении, термоядерной физике, разных областях медицины, неврологии, программировании и еще много где, порой с одной целью – найти финансирование.

Экстраполяцию выдают три признака. Во-первых, – и это верно уже даже для Маркса, – можно быть уверенным, что, когда используется этот метод, 90% текста будет посвящено прошлому, а не будущему. В этом он отличается от других методов, особенно от тех, что предполагают переход в измененное состояние сознания. Во-вторых, практически неизбежно в таком тексте встретится фраза «уже сейчас» или сходное выражение: «Начав столько-то лет назад, в таком-то месте и в такой-то области, уже сейчас мы совершили определенный прогресс и находимся в такой-то точке». Так, например, по сравнению с 1800 годом, или с 1883‐м (год извержения вулкана Кракатау на территории современной Индонезии, когда понизилась температура воздуха), или с 1940‐м (неожиданно холодный год), или с 1946‐м (еще один неожиданно холодный год) уже сейчас мир прогрелся на столько-то градусов. Если отсчитывать с 1999 года, когда японская компания вывела первый смартфон в широкую продажу, уже на данный момент в мире их выпущено такое-то количество. Уже сейчас компьютеры могут делать то и это. Следующим делом рисуется кривая, скрываются все шероховатости и учреждается направление, в котором движется тренд. Мы ждем, что он укажет нам дорогу в будущее.

Благодаря компьютерам, которые очень хорошо справляются с подобными задачами, экстраполяции стали настолько популярны, что нам трудно представить, как обходились без них. Одним из ранних примеров их применения был «закон ускорения» Генри Адамса, приходящегося праправнуком и внуком американским президентам Адамсам. Он родился в 1838 году и, еще не достигнув шестилетнего возраста, стал свидетелем появления четырех инновационных технологий: океанских лайнеров, железной дороги, электрического телеграфа и дагеротипа. Стоит ли удивляться, что он верил в прогресс! В 1904 году, анализируя этот прогресс, он попытался изобрести объективный инструмент для его измерения. Он выбрал в качестве предмета исследования добычу угля – и неудивительно, ведь это был основной источник энергии, от которого зависела производительность. В XIX веке мировая добыча угля удваивалась каждое десятилетие. Глядя в будущее, Адамс ожидал, что в XX веке «скорость прогресса» еще увеличится[391]. К счастью, он заблуждался, иначе все уже давно было бы покрыто копотью.

Утверждалось, что для того, чтобы предсказать будущее, следует выбрать какую-нибудь специфическую деталь мироустройства, произвести экстраполяцию и расписать последствия в мельчайших деталях. Так поступает Герберт Уэллс в «Предвидениях» (1901), когда на основе экстраполяции приходит к выводу, что развитие транспортной сферы, особенно увеличение числа грузовых автомобилей, приведет к росту размера городов. В результате должны были возникнуть спальные районы и пригороды, а также новая система социальных классов, которая, как полагал Уэллс, «уже» проявляет себя в США. Вспоминая «Грядущие дни», другую свою работу, он писал, что она «стократно усиливает современные тенденции – здания выше, города больше, капиталисты еще порочней, рабочие еще несчастней»[392].

Широко известен современный и относящийся к реальному миру пример экстраполяции: закон Мура. Он был назван в честь Гордона Мура, одного из основателей Intel, и гласил, что количество транзисторов, размещаемых на кристалле интегральной схемы, удваивается примерно каждые 18 месяцев[393]. Этот «закон», сформулированный в 1965 году, верно предсказал будущее компьютеров на полвека вперед. А затем логистическая кривая (S-кривая) сгладилась, и закон Мура оказался более непригоден.

В попытке узнать будущее невозможно прослеживать все тренды. И дело не только в том, что их много, но и в том, что часто они противоречат друг другу. Поэтому третья важная характеристика экстраполяций – частые ссылки на вожака (близкие синонимы – «вестник», «предсказатель»). Изначально словом bellwether (с англ. «вожак») называли кастрированного барана с колокольчиком на шее, который вел за собой стадо овец. В американской политике этим словом называют штаты, где результаты голосования совпадают с результатами голосования всей нации («штаты-барометры»). В обоих случаях именно такое соответствие позволяет использовать «вожаков» в предсказаниях и экономить массу времени, которое потребовалось бы для более детального анализа.

В 1930‐х годах «штатом-барометром» должен был быть Мэн. Сейчас это Огайо: начиная с 1896 года лишь дважды его жители проголосовали на президентских выборах иначе, чем вся нация (в 1944 и 1960 годах), а с 1964‐го он поддерживает свою безупречную репутацию. Существует поговорка: «Как ведет себя Огайо, так поведет себя вся нация». Так случилось и в 2016 году[394]. Не все с этим согласны. Иногда, используя другую точку отсчета или иной метод подсчета, на звание штатов-барометров предлагают Флориду, Неваду, Миссури, Нью-Мексико и Теннесси. Почти половина штатов в тот или иной момент предлагалась на эту роль. Вероятно, по этой причине некоторые аналитики отказываются от такого метода предсказания результатов выборов и предпочитают вместо этого смотреть на избирательные округа[395]. Сходные списки составлялись и для того, чтобы вычислить закономерности в голосовании в других странах.

В книге «Мегатенденции» (1982) футуролог Джон Нейсбитт перечисляет пять штатов-барометров: Калифорния, Колорадо, Коннектикут, Флорида и Вашингтон. Флориду он выделял особо, полагая, что, поскольку здесь самый высокий процент населения старше 65 лет, по нему можно судить о том, как будет развиваться все остальное общество (похоже, ему в голову не пришло, что умирают не убеждения, а те, кто их исповедует). Подобную методику использовали в демографии, образовании, здравоохранении и других профессиональных сферах. В коммерческом секторе «барометрами» считаются те фирмы, чьи акции ведут себя так же, как и экономика в целом, то есть позволяют ориентирующимся на них людям понять тренды. Многие годы такой фирмой была General Motors. Было принято считать, что то, что хорошо для GM, было хорошо для Америки и, возможно, даже для всего мира. Сегодня это скорее FedEx – исходя из убеждения, что ее баланс отражает состояние торговли, а следовательно, производственной деятельности, – а также Amazon, Apple, Facebook, Berkshire Hathaway и другие.

С концепцией трендов тесно связан другой исторический метод, изобретенный в Новое время: диалектика. В основе диалектики (от греч. dia + legein – «беседовать, спорить») лежала высказанная Гераклитом идея о том, что все вещи рождются из polemos, войны противоположностей. Около века спустя Платон использовал это слово, чтобы описать самые фундаментальные отношения, отношения между бытием и небытием, которые, будучи неразрывными, взаимно обуславливали существование друг друга. Затем его взяли на вооружение богословы Средневековья. Они устраивали disputatio, формальные дебаты, в которых приходили к истине через перечисление аргументов за и против: к примеру, ведали ли те солдаты, которые казнили Христа и пытали мучеников, что делают (и тогда их души обречены были на адские муки), или не ведали (и тогда они могли попасть в рай)[396]. Этот метод используется и сегодня, особенно в судебной практике. Одно время, в XIX веке, диалектику пытались вывести из законов Ньютоновой механики – в частности, из третьего закона Ньютона, согласно которому взаимодействия двух тел друг на друга между собой равны и направлены в противоположные стороны. Но эти попытки не имели большого успеха.

Немецкий философ XIX века Георг Вильгельм Фридрих Гегель был первым, кто увидел в диалектике ключ к пониманию процесса исторических перемен (и, соответственно, к любой попытке предсказать будущее). Он применял диалектику к истории, в первую очередь интеллектуальной. Идеалист до мозга костей, Гегель полагал, что сотворенный Богом Дух (Geist) реализуется в истории и движет ее в акте самопознания к все новым фазам развития. Таким образом, история по определению не могла подчиняться законам физики. Ее нельзя было объяснить, прибегая к ним или проводя аналогии.

История скорее имела свой путь развития. Любая идея (тезис), которую Дух порождал и воплощал в определенной исторической фазе, сразу приводила к формированию своей противоположности (антитезиса). Когда они сталкивались, то не исчезали, а синтезировались в новый тезис, несущий в себе элементы двух предыдущих. И так далее, отрицание за отрицанием, никогда не задерживаясь на чем-то одном. Этот процесс можно было наблюдать в действии во многих процессах, включая физические, и в самых высших, и в низших, и в крупных, и в мельчайших формах, во все времена, по всему миру[397].

Размышляя о глубоких экономических и социальных переменах в родной Пруссии, Гегель превзошел всех своих коллег в том, что отказался считать исторические процессы фиксированными, неизменными, качающимися то в одну, то в другую сторону подобно чашам весов. Оглядываясь на 6000-летнюю историю (в его времена люди все еще опирались в этом вопросе на Библию), он предлагал считать исторические процессы динамичными. История, подобно направленному вектору ньютоновского времени, развертывается из прошлого через настоящее в будущее, всегда принимая новые формы.

При всем уважении к Фукидиду, Макиавелли и прочим, история никогда не копировала себя и не повторялась подобно тому, как это происходит с трендами и циклами. И о ней нельзя было мыслить как о повторяющемся событии, что предполагала бы физика. В физике два атома водорода и один атом кислорода всегда образуют молекулу воды. Вода, находясь под атмосферным давлением и нагреваясь до 100 градусов Цельсия, всегда превращается в пар. Такой порядок существует со времен Большого взрыва и сохранится до тех пор, пока существует Вселенная. История же, по Гегелю, была длинным процессом изменений и становления, в котором каждое событие уникально и связано со всеми другими.

То видение истории, над которым работал Гегель, отличалось от идей предшественников, как статичная фотография от движущейся картинки[398]. В нем важную роль играло то, что философ называл Aufhebung – в переводе «снятие». Или, попросту говоря, «отмена»: к примеру, когда определенный обычай, закон или институт устаревает. Но также это понятие может означать переход «к более высоким формам»[399] и обозначать ту стадию, когда изменения из количественных становятся качественными и приводят к глубокому преображению, к чему-то новому и доселе невиданному. Так, например, мирная река переходит в ревущий водопад. А Французская революция, подобно паутине, смела прежние устои, которые веками казались столь нерушимыми. Как если бы дважды два внезапно стало значить не четыре, а пять, шесть, семь или три. И это, конечно, делает предсказания такими сложными.

По этой логике, ход истории и, следовательно, будущее предопределено. Сам Гегель был слишком привержен человеческой свободе, чтобы пытаться при помощи диалектики предсказать судьбу людского рода. В серии лекций, прочитанных между 1822 и 1830 годами, а затем опубликованных под названием «Лекции по философии истории», он даже объявил, что Америка, «страна будущего», где Дух впервые примет свою следующую форму, не представляла интереса для «нас здесь» в Берлине[400]. Иначе считал его самый главный последователь Карл Маркс. Для зрелого Маркса Гражданская война в США, которой он посвятил несколько статей, была «титанической борьбой» старого и нового, рождающегося в муках порядка. Итак, Маркс заходил на территорию, на которую боялся ступить его учитель[401]. Его товарищу и соавтору Энгельсу даже пришлось защищать Маркса от обвинений в «гегельянском помешательстве».

Отправной точкой Маркса было то, что Гегель был прав, когда раскрывал истинную природу истории и диалектики как путь из прошлого, через настоящее, в будущее[402]. Однако затем, попав под влияние другого философа, Людвига Фейербаха, он переложил идеи Гегеля на свой лад. Маркс утверждал, что не мысль направляет действие, а «жизненная активность» направляет мысль – и особенно экономическую активность или работу, которую (отчасти потому, что это занятие свойственно человеку, отчасти потому, что автор сам с трудом сводил концы с концами) он считал самым важным, ключевым занятием[403].

Различные типы «материально-производственных отношений», порожденные потребностью человека работать и зарабатывать себе на жизнь, постоянно спорили друг с другом и сменяли друг друга на разных исторических этапах, развиваясь диалектически. Так, рабовладельческий строй пришел на смену «примитивному коммунизму», в котором все были свободны и равны. Феодализм заменил рабство; капитализм вытеснил феодализм; а коммунизм, вернувшийся благодаря всевозможным современным технологиям в гораздо более развитой форме, в конечном итоге покончил бы с капитализмом. Каждой из этих четырех производственных систем соответствовала специфическая «надстройка», то есть система социальных классов, а также совокупность религии, права, культуры, искусства и мысли, предназначенная для объяснения, оправдания и консолидации господства высших классов над низшими. Каждая из них обязательно содержала следы предыдущей. И, что наиболее важно для нашей темы, каждая также содержала в себе зародыш своей противоположности. Когда настанет время, эта противоположность возьмет верх. По мере того как старое уходит из жизни, новое вырастает из него, как бабочка из куколки.

Любопытно, что один из главных вопросов, который волновал Маркса, заключался в том, будет ли грядущий Aufhebung внезапным, жестоким и катастрофическим или постепенным и мирным. Сам Маркс, происходивший из семьи среднего класса, из провинциального немецкого городка Трир, был прирожденным бунтарем. Симпатизировавший неудачной революции 1848 года, он поначалу не сомневался, что это будет перемена первого типа. Однако в последние годы своей жизни он был склонен думать, что в истории некоторых стран перемены произойдут плавно. Примерно через полтора десятилетия после его смерти, случившейся в 1883 году, именно этот вопрос разделил коммунистов и социалистов. Были заложены основные строительные блоки, но в конечном итоге это не имело значения. Диалектика должна была сделать возможным «научное» предсказание, по крайней мере в теории. Летом 1918 года, когда Ленин писал для коммунистической газеты «Правда», он явно верил в такую возможность[404].

В отличие от многих своих предшественников и последователей ни Маркс, ни Гегель не интересовались предсказанием людских судеб. Их интересовали более широкие пласты; они рассуждали о масштабных анонимных силах, духовных или материальных, которые влияли на развитие целых обществ и даже человечества в целом. Последователи Маркса были под таким впечатлением от той картины мира, которую он обрисовал, что посвятили ей свою жизнь; находясь на вершине власти, они заставили одну треть человечества жить согласно его учению – по крайней мере, так они утверждали.

[389] См.: McCloskey D. N. Bourgeois Equality: How Ideas, Not Capital or Institutions, Enriched the World. Kindle edition, 2017. Locs 735–2185.

[390] Landes D. S. Revolution in Time. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983. P. 231.

[391] Об этом см.: Stent G. S. Paradoxes of Progress. San Francisco, CA: Freeman, 1979. P. 28, 31–32.

[392] Wells H. G. An Experiment in Autobiography. L.: Gollancz/Cresset Press, 1934. Vol. II. P. 645.

[393] Гордон Мур говорил об удвоении числа транзисторов каждые 24 месяца, в то время как Дэвид Хаус спрогнозировал 18.

[394] В 2020 году эта тенденция была нарушена: победу в Огайо одержал Дональд Трамп, но президентские выборы выиграл Джо Байден.

[395] J. M. F. What Are Bellwether Counties and Can They Actually Predict Elections // The Economist. 6 Nov. 2016.

[396] Об этом см.: Luscombe D. E. Peter Abelard’ s Ethics. Oxford: Clarendon Press, 1971. P. 55–57.

[397] Систему Гегеля блестяще объясняет Н. Лимнатис: Limnatis N. G. The Dimensions of Hegel’ s Dialectics. L.: Continuum, 2010.

[398] Wood A., Grant T. Reason in Revolt: Marxist Philosophy and Modern Science. Kindle edition, 2015. Loc. 2102.

[399] O понятии «Aufhebung» см.: Kaufman W. Hegel: A Reinterpretation. N. Y.: Doubleday, 1966. P. 144.

[400] См.: Гегель Г. В. Ф. Философия истории // Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. VIII. М.: Изд-во политической литературы, 1935. С. 83.

[401] Об этом см.: Paolucci P. Marx’s Scientific Dialectics: A Methodological Treatise for a New Century. Leiden: Brill, 2007. P. 69–206.

[402] Marx K. Capital. L.: Pluto Press, 2016. P. 19.

[403] См.: Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года. Отчужденный труд // https://www.marxists.org/russkij/marx/1844/manuscr/index.htm (дата обращения: 28.10.2021).

[404] Ленин В. И. Пророческие слова // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. XXXVI. М.: Изд-во политической литературы, 1957. С. 473–477.