Лишь оказавшись внутри оборонительного сооружения, Брянчанинов узнал, что уже мысленно похороненный Государь Димитрий Иоаннович на самом-то деле спасся, и это его войска сейчас стоят за рвом, укрываясь от пальбы занявших все кремлёвские стены и Фроловскую башню с воротами бойцов мятежных бояр Шуйских. Малочисленный караул в Глухой башне, не имея возможности ни присоединиться к царским отрядам, ни уйти, бросив пост, вглубь кремлёвской территории из-за опасности напороться на превосходящие силы мятежников, заперли оба выхода на боевой ход, благо специально для этой цели в третьем ярусе башни имелись окованные железом крепкие двери, и затаились в ожидании, соблюдая вынужденный нейтралитет.
Однако теперь, с приходом отряда стрелецкого головы, внутрь Глухой башни набилась без малого полусотня неплохо обученных пехотинцев. Поскольку Фёдор Брянчанинов теперь знал, что законный с его точки зрения — то есть признанный всем народом, в том числе и матерью, вдовой Иоанна Грозного, и по всем правилам венчанный на царство Государь жив-здоров и его крестное целование продолжает действовать, то и бездействовать — преступно. Пораскинув мозгами, командир маленького гарнизона решил, что терять, по сути, ему уже нечего и распорядился развернуть стоящие на третьем ярусе башни пушки жерлами к дверям, перекрывающим выходы на оба боевых хода. За неимением специального пушечного пороха он распорядился использовать пищальный, хранившийся у каждого стрельца на перевязи-берендейке в деревянных трубочках-зарядцах. Вместо отсутствующих ядер и картечи снизу, от тюфяков, расположенных у бойниц подошвенного боя, приволокли с полпуда каменного дроба: в отличие от железных боеприпасов использовать его в хозяйственных целях было проблематично, поэтому и в арсенал его, для предотвращения покраж, никто сдавать не додумался. Вот внезапным выстрелом одной из этих пушек брянчаниновские стрельцы и смели вооружённых пищалями мятежников с отрезка стены между Глухой и Фроловской башнями. Впрочем, об этом я уже упоминал…
…И вот теперь Фёдор Брянчанинов обильно потеет неподалёку от моей царской особы, наживающей геморрой на очень красивом на вид, но совершенно неудобном троне. Вот она, царская доля: «только и делай, что ничего не делай». Впору, как тому мультяшному самодержцу, взять кисть и пойти забор красить[102]. А что? Я бы с большим удовольствием покинул это церемониальное сиденье и размял ноги — но увы: «невместно». Хотя май в этом году выдался прохладный, не сказать — холодный, но всё-таки внутри Грановитой палаты воздух хорошо прогрет большим количеством горящих лучин и свечей. Привычных по историческим кинофильмам факелов на стенах нет, да это и хорошо: своей смоляной копотью они бы сильно попортили отличные фрески, украшающие помещение. В прежней моей жизни мне в Кремле побывать не довелось, хотя несколько раз видел фотографии интерьера Грановитой палаты и телесъёмки с официальных мероприятий. За четыре сотни лет изменилось многое. То же электрическое освещение сейчас бы не помешало, но увы: кроме молний пока что на Руси источников тока не имеется… Впрочем, жарко Брянчанинову не столько от свечей, сколько от надетой медвежьей шубе, крытой снаружи синей парчой. Всего сегодня шубами с царского плеча я наградил пятерых: всех троих стрелецких голов, во главе своих приказов активно поддержавших подавление боярского переворота, Евстафий Никитич Зернин, ставший сегодня сотником государевых телохранителей и простой «хранцуский немец» Жан Буонасье, спасший меня от выстрела в спину. Престиж награждения одеждой, которую носил сам царь, на Руси крайне высок. До орденов и медалей пока что не додумались, хотя, как было вычитано в далёком-далёком будущем, случалось, что отличившихся награждали золотыми монетами — разумеется, иностранными, кажется, венгерскими, поскольку в России таких пока что не чеканят — и большинство старалось их не тратить, а пришивали себе на шапки или кафтаны. Но здесь и сейчас находятся лишь двое награждённых подобным образом, Зернин и Брянчанинов. Огарёв с Сергеевым отправлены руководить оцеплением Москвы и зачистками скрывающихся пока в городе мятежников и уголовного сброда, крепко покуролесившего при попытке госпереворота. Брянчаниновские стрельцы, свободные от караулов, постепенно собирают бояр, думных дьяков и духовных лиц, отсидевшихся во время мятежа по домам для предстоящего заседания Правительствующего Сената, вызванного чрезвычайными обстоятельствами. Полностью отделить овнов от козлищ вряд ли получится, но официальный боярский приговор должен легитимизировать предстоящие опалы и уголовные репрессии с конфискациями. Мой предшественник в царском теле оказался нехарактерно для этой суровой эпохи мягким и слишком недальновидным правителем, от чего в итоге не только погиб, но и создал возможность для активации Смуты на Руси и иностранного вторжения. Придётся исправлять: «кровопролитиев» постараемся избегнуть, но вот наказать причастных к совершившимся безобразиям придётся сурово.
Зернин, всего лишь за день проскочивший дистанцию от простого десятника до царского телохранителя, к новым своим обязанностям относится ревностно: всё время то исчезает, проверяя караульных стрельцов и собирая свежую информацию, то возвращается, тихонько мне сообщая о прибывающих боярах и их ближниках. Часть «господ сенаторов» постепенно приходит сама, ожидая у крыльца дозволения войти в палату, иных же, несомненно замешанных в путче, временно волокут в расположенные в соседней Чудовой обители глубокие ямы монастырской тюрьмы. Мой предшественник в этом теле побывал там минувшей осенью, чтобы по обычаю после празднования Новогодья[103] раздать милостыню заключённым. Впечатления остались премерзкие, но ощущение, что из этих каменных «зинданов» сбежать очень сложно, в подкорке отложилось.
Четверо рынд в белых одеяниях с посеребрёнными топориками в руках, обступившие трон по углам, косятся неприязненно, князь Юрий Трубецкой вообще, похоже, готов рубануть «выскочку» этим самым топором по хребту, но сдерживается. Нельзя! Приходится смирять свой гонор: в конце концов, сегодня государя от гибели спас именно этот простолюдин со своими стрельцами, а не он, Гедиминович, второй рында. Ну, этот-то хоть сам не замарался, в отличие скажем, от князя Алексея Сицкого, всего лишь девять дней назад вместе с Трубецким стоявший рындой на свадебном пиру молодого царя с семнадцатилетней Марией Юрьевной, но уже тогда вовлечённого в боярский заговор. Вот и вышло так, что один князь, Гедиминович, стоит сейчас по левую руку от самодержца, а второй, Рюрикович, ещё утром примерявший к себе почётную должность кравчего, сидит в вонючей яме с каменными стенками, откуда его будут вытаскивать только на допросы, ну и для оглашения приговора.
В очередной раз вернувшийся Евстафий с поклоном сообщает:
— Великий Государь! Повеление твоё исполнено. Сыскан отрок, что со стрельцами у Фроловских ворот петард взорвал. Ты велел его пред твои очи доставить, так у крыльца уже.
— Это хорошо, что отыскался! Хвалю! Поговорить с ним хочу. Вот только некогда сейчас: пора бояр запускать, да обсудить, как мы дошли до жизни такой, когда в самой Москве людей убивают и грабят сотнями и на царя покушаются. И что потребно сделать, чтобы срама такого на весь мир больше не случалось.
А малец тот… Вот что: распорядись-ка от моего имени: пусть его в баньку отведут, попарят, одежду дадут чистую, да поприличнее. Небось, воры не всё из Кремля растащили, что-то должно остаться. Потом пусть кормят досыта, да отведите ему место, пусть отдыхает, пока не позову. И да: вели, чтобы там присматривали за ним: вдруг напугается чего или заскромничает — так чтобы не удрал. Но следить так, чтобы волос с головы не упал!
— Слушаю-с, Государь!
— Ну, ступай! И пускай уже зовут бояр в палату!..
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ХОЛОДНОЕ ЛЕТО
15
Как всё же хорошо, что табак на Русь ещё не завезли[104]!
И без того в Грановитой палате стоит духота от сотен горящих свечей, вонь от тел потеющих в шубах — это в августе-то месяце! — и высоких шапках дущатого соболиного меха бояр смешивается с запахом выгорающего в лампадах низкокачественного оливкового масла, именуемого здесь отчего-то «деревянным»… У самого давно уже спина свербит от пота, будто искусанная злобными мухами — и не почесаться, даже если бы было можно это сделать, наплевав на правила древнерусского этикета: не позволят несколько слоёв парадных одежд из добротного иноземного сукна, да покрытая расшитой золотой нитью синей индийской парчой шуба. Добро хоть, что на голове не золотая Шапка Мономаха, а менее претенциозный убор. Как там говаривал киношный управдом Бунша: «Вы думаете, нам, царям, легко?!» Да вот ни разу!
А если бы ко всей той благо-вони, которой пропиталось помещение, добавились ещё клубы табачного дыма — то эффект для непривычного человека был бы сравним с применением газового оружия в Первую мировую…
Весь этот паноптикум официально называется «собранием Правительствующего Сената». Судя по всему, мой предшественник в царском теле был до некоторой степени поклонником Древнего Рима, или хотел им казаться. Потому и переименовал увеличившуюся в числе Боярскую Думу на римский лад. Да и себя на полном серьёзе именовал в письмах европейским властителям «императором», переплюнув Ивана Грозного[105]. Тот хотя и решил с какого-то бодуна именовать себя прямым потомком Октавиана Августа по мужской линии, но титуловался всё-таки просто царём. Если припомнить, что у того Октавиана сыновей не было вообще, а единственную дочь Юлию разгневанный владыка Рима за распутство выслал на какой-то островок, где та вскоре и померла — что-то в этой версии не сходится. Видал я уже черновики этих писем Дмитрия и справедливо решил, что над московским государем в Европе только посмеялись. Ну никак бедная золотом и малонаселённая Русь не могла сравниться ни с нынешней империей германцев, ни тем более — с Римом, раскинувшимся в давние времена от Британии до Армении…
Собственно говоря, собирать лишний раз сенаторов в Кремле мне не хотелось. За два с лишним месяца я уже разобрался, кто из них что из себя представляет и какого уровня пакостей от кого в будущем стоит опасаться. Всё-таки власть — тот ещё гадюшник. Стоит ступить неосторожно, и обязательно цапнут. Правда, самые ядовитые из гадин, князья Шуйские с подручными, уже схвачены и изолированы, но вот посворачивать им головы, как сделал бы Иоанн Васильевич, номинальный (а может быть, и реальный) батюшка моего нынешнего тела, теперь нельзя. Хотя и хочется. Не та политическая ситуация, чтобы устраивать массовые казни. Боярство и богатые столбовые дворяне возмутятся: заговорщики какие-никакие, а Рюриковичи, притом происходящие не от младшего, а от старшего сына самого Александра Невского. Конечно, открыто вряд ли кто устроит новый мятеж, поскольку в данной ситуации царь в своём праве карать за бунт, но вот подлить позже какой-нибудь ядовитой дряни в пищу или устроить «апоплексический удар табакеркой по голове» вполне могут. А этого мне совсем не хочется. Так что приходится привлекать «широкие эксплуататорские массы» к подобию сотрудничества и делать вид, что всё идёт по плану.
Четвёртый час бояре работали, не покладая… ушей. Сменяя друг друга, к ступеням престола выходили все трое думных дьяков и, торжественно держа перед собой свитки «столбцов», громкими голосами перечисляли вины тех, кто не так давно сидел здесь же, в Грановитой палате: Василия Шуйского, его брата Дмитрия, Василия Голицына и иных… Самих обвиняемых в мятеже я велел не приводить. Всё-таки нынче у нас не телешоу с юридическим уклоном, транслируемое на всю страну по телевидению, а формальное завершение проводившегося с мая месяца следствия. Говоря откровенно, хотелось обойтись без этого сборища, но… Закон есть закон. Членов Боярской Думы, а теперь Сената русский царь не может осудить без «приговора» этого органа власти. Вернее, мочь-то может, но вот права на это не имеет: «народ нас не поймёт», как верно говорили в советское время.
…Весь оставшийся день на Никольской улице грамотеи-печатники набирали из металлических литер строчку за строчкой, разводили и перемешивали краску, ругали подсобника за неладно обрезанную бумажную десть. Прибывший на Печатный двор под охраной троих стремянных стрельцов дьяк лаялся неподобно и требовал государевым именем шибче поворачиваться, не дав остановить работу и на вечерней заре. Всю ночь монотонно, раз за разом вертели друкари рукоять винтового пресса, прижимая лист за листом к смазанному краской набору, развешивая царский указ для просушки на вервии, словно бабы выстиранное платно. Три сотни листов за едину ноченьку — не шутка! А наутро осовевшие от бессонницы стрельцы доставили те листы в Разбойный Приказ, откуда бирючи[106] развезли их по московским площадям, а спешные гонцы, сложив указы в сумки, разъехались по всем старшим городам Руси.
«Великий Государь указал, и бояре приговорили», — а народ слушал, как во весь голос кричали бирючи слова этого указа и давался диву: насколько кроток и преисполнен христианского всепрощения нынешний государь, и как мягко наказаны бунтовщики. При покойном Иоанне Васильевиче, батюшке нынешнего самодержца, пожалуй, не обошлось бы без плахи, кольев и виселиц, а ныне преступников лишь ссылали в дальние дали, лишив, правда, при этом всех чинов, а князей — и вычеркнув из родословных книг, будто и не было таковых ни среди Рюриковичей, ни среди Гедиминовичей. Василия Голицына и Дмитрия Шуйского со всей роднёй, «со чады и домочадцы» под караулом из проштрафившихся стрельцов угоняли далеко на восток. Голицыным предстояло ехать до Томского острога, а затем самостоятельно добираться до места впадения реки Иркут в Ангару, где и обосноваться на жительство, построив при этом укрепление против вероятных набегов немирных аборигенов. Для будущего острога им была выделена та самая пушка, которую использовали мятежники во время московского погрома. В конце концов, если Иван Третий вырывал языки новгородским вечевым колоколам, то почему бы Димитрию Иоанновичу не отправить в ссылку орудие?
Более многочисленному клану Шуйских предстоял ещё более далёкий путь. Им было указано отыскать реку Хэйлунцзян (да, я почему-то случайно запомнил, как китайцы по-своему обзывают наш Амур) и сплавиться по ней до самого устья, где и поселиться в остроге на морском побережье без права возвращения в Центральную Россию вплоть до именного царского указа. «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский» — сказал как-то Владимир Ленин. Вот пусть они его и основывают: Россия до Тихого океана исторически обязана расшириться, так почему не сделать этого пораньше?
Ну а сам Василий Иванович Шуйский, как главный изменник, согласно указу, должен был покинуть этот мир. Впрочем, никто не собирался его казнить: заливающегося на допросах слезами и сдающего всех подельников без разбора, бывшего боярина и почти царя милостиво постригли в монахи под именем Василиска и, вместе с лишённым митрополичьего сана Исидором, до зимы отправили в подвалы Чудова монастыря. Пусть грешники помолятся, попостятся, а как на реках станет лёд, под охраной стрельцов, чтоб чего не стряслось, отправятся в Архангельск. А уж оттуда по весне их на поморском коче вывезут за Маточкин Шар: пусть строят скит на Новой Земле. Топор, ножи да пару заступов им выделят, равно как и мешок ржи. А там уж как приживутся: на всё божья воля.
Что касается основной массы мятежников и бандитов, захваченных во время мятежа да пойманных позже по показаниям свидетелей и допрашиваемых татей, то я решил приспособить их к делу. Незачем им зазря хлеб скармливать, пускай потрудятся. В отличие от князей да бояр большинству этих погромщиков физический труд не в новинку. Колонна преступников была отправлена под конвоем в Тулу, куда уже был вызван отряд касимовских татар, которым предстояло послужить конвойными. От этих природных людоловов не очень-то поубегают. Получив инструменты, первые русские каторжане должны будут проложить дорогу от самой Тулы до хорошо известного мне места. Того самого, где в двадцатом и двадцать первом веках будет стоять моя родная Киреевка. Я особо настоял именно на нём, поскольку других мест поблизости, где точно имеются природные ископаемые, попросту не знал. Конечно, в прошлой своей жизни я бывал и на Сивашских соляных озёрах, видел и рудники Криворожья, и шахты российского и украинского Донбасса. Вероятно, и сейчас смог бы их отыскать, доведись оказаться в тех местах. Но увы: Кривбасс, Донбасс и Приазовье для русского народа пока что были недоступны. Сейчас там лежало Дикое Поле, где хозяйничали татарские разбойничьи орды.
Случалось мне в прошлой жизни съездить и на Север, куда перебралось семейство дочери. Показали там родичи громадный котлован Ковдорского рудника, на дне которого КамАЗы кажутся размером со спичечный коробок и хвалились, что металлов в тамошней руде — чуть не вся таблица Менделеева. Может, и привирали насчёт «таблицы», но в Советском Союзе пустое место никто бы осваивать не стал. Вот бы где прииск открыть, да вряд ли выйдет. И не только потому, что точное место указать я не сумею, поскольку определённо знаю лишь, что город тот будет стоять западнее Кандалакши, а вот насколько западнее — и не ведал сроду. Проблема тут ещё и в том, что есть у меня нехорошее подозрение: а не прихватили ли ту землю, где в СССР будет стоять город Ковдор, шведы? Финские племена в семнадцатом веке точно живут под шведской властью, а до советско-финской границы в ту мою поездку было не так уж и далеко[107]… Ну и третья проблема — транспортная. Грузы в Русском царстве перевозятся либо по рекам, либо санными обозами. По тёплому времени и колёсные повозки используются, но в весеннюю и осеннюю распутицу возить руду на телегах — людям мучение и лошадям погибель.
А с лошадьми на Руси дела такие, что, может, бывает и хуже, но не сразу сыщешь. Мало их сейчас, да и те, что есть, в массе своей породы слабой и низкорослой. Татарские лошадки, может быть, и повыносливее, но не намного. Конечно, свежая кровь от захваченных при стычках с ногаями и крымчаками коней постепенно улучшает породу, но такими темпами чего-то путёвого в ближайшую сотню лет добиться вряд ли получится. Вот у наших западных соседей — мадьяр и ляхов — боевые кони на загляденье: быстрые, выносливые, злые в сече… Да только вожделенные венгерские жеребцы отделены от нынешнего русского рубежа Диким Полем, где «резвятся» чамбулы степняков и никому неподконтрольные казаки-разбойники, которым по большому счёту всё равно, кого пограбить: ногайскую ли отару угнать, в окрестностях ли русского приграничного острожка покуролесить, маеток ли шляхетский на польской пока Слобожанщине дымом в небо пустить или на своих судёнышках-«чайках» в Крым или на Туреччину за добычей наведаться. Лишь бы было потом с чего дуван дуванить. Казакам по их нынешним обычаям хлебопашествовать под страхом смерти запрещено[108]: так и живут с добычи, звериной охоты да рыболовства.
Эх, тяжела ты, шапка мономаховая: сколько всяческих забот вместе с тобой на голову свалилось! И ведь вот какая беда: и менять в русском царстве нужно многое, но притом так, чтобы не оттолкнуть ревнителей старины, как случилось при Борисе Годунове и чьей поддержкой впоследствии воспользовались Шуйские, готовя свержение моего предшественника в этом теле, «царя, рекомого Димитрием». Сейчас я — единственный, кто знает, что в истории моей страны этот дворцовый переворот удался, вчерашнего «Государя Димитрия Иоанновича», убив, опорочили, на столетия прицепив кличку «Лжедмитрий», а Русь рухнула в самую кровавую часть Смуты, чьи последствия ощущались триста лет. Я человек, хоть и крещёный в младенчестве, но слабо верующий уже в силу рождения своего в СССР и большевистского воспитания, тем не менее затрудняюсь назвать как-то иначе, нежели чудом божьим факт, что сознание моё оказалось в голове двадцатитрёхлетнего Дмитрия — не то сына и наследника Грозного царя, не то и вправду самозванца, захватившего престол Московской Руси. Остатки его разума в первое время проявлялись и пару раз даже вытесняли меня куда-то вглубь мозга, но уже на второй день моего пребывания в этом теле от прежнего владельца (кстати, искренне считавшего себя царским сыном) остались только независимая манера поведения, умение разговаривать на нескольких языках, включая греческий, польский и татарский, узнавать знакомых людей и тут же вспоминать о них всё, известное прежде «государю».
Так что тот, кто закинул мой разум сюда за мгновение до смерти, спас тем самым не только меня (а я уж сумел спасти и своё новое, или, если вспомнить, за сколько лет до появления на свет прежнего Митьки Умнова оказалась моя личность, скорее уж старинное тело), но и многих людей, кому было предначертано погибнуть во вспыхнувшей с новой силой Смуте. Так что, невзирая на атеистическое, в целом, воспитание, я подолгу отстаиваю церковные службы, блюду пост и выполняю основные требования русской Церкви. Кстати, в неспешном семнадцатом столетии молиться за весь люд православный, оказывается, одна из обязанностей самодержца на Руси. Вон, даже бородку с усами отпустил, чтобы «скоблёным рылом» не контрастировать с окружающими. Изменение внешности и, подозреваю, ряда царских привычек, не слишком-то нравится моей нынешней супруге Марии Юрьевне, урождённой Марине Мнишек, доставшейся «по наследству» от прежнего Димитрия. Но кто её мнения спрашивает? На дворе — натуральное Средневековье, хоть и Высокое, хоть и с местным восточноевропейским колоритом. Баба здесь, хоть царица, хоть простая стрелецкая жонка, свои претензии к мужу если и высказывает, то строго наедине и под покровом ночи, не вынося на общий доступ. А если вдруг решиться проявить стервозность — так вон, под божницей на женской половине всегда висит плеть, рекомая «дурак», которая для того и предназначена, чтобы выбивать из женщины — умницы и красавицы — стерву. И это ещё гуманно: в Жечи Посполитой, откуда старостянская дочка родом, не то, что круль или магнат — простой застянковый шляхтич вправе за умаление своей чести попросту зарубить дурищу саблей. Потом, конечно, свеженький вдовец исповедуется, покается, выделит что-либо материально ценное в дар Церкви, отбудет назначенную епитимью, а через год вдовства имеет полное право найти себе новую супружницу. И так — до трёх раз подряд. Дело это, как считается, внутрисемейное и народной традицией вполне одобряемое. Так что замужние польки, как правило, норов свой сейчас стараются смирять: голова-то одна… Мария моя — женщина неглупая, а что молодая ещё — так это только в плюс. Я-то в новом царском теле тоже далеко не старик, так что рефлексы мужского организма возрасту соответствуют. Супруга довольна, тем более, что, в отличие от прежнего Димитрия, периодически «осчастливливавшего» сенных девок посмазливее, мне в целом вполне хватает и Марии, тем более, что часть ночи, а также времени традиционного послеобеденного сна я трачу на анализ и размышления. Наплевать на эту традицию, по примеру Петра Первого, я не могу: Димитрий, вон, «доплевался», дав тем почву для сочинения порочащих слухов, использованных заговорщиками в своих целях. И чем это закончилось в нашей истории? Самим из пушки выстрелили, а государство Русское загнали в такую задницу, что последствия ощущались столетиями. Нет уж, внешнюю благопристойность соблюдать необходимо. А уж спит государь в своей горнице за запертыми дверями после трапезы или, как я, битый час стилом по вощёной дощечке или свинцовым прутком по бумаге чего-то карябает — так этого никто не видит.
«Карябать» же приходится много. За долгие годы жизни в Советском Союзе я понял важность планирования в разных областях деятельности — от семейного бюджета до промышленного и экономического развития в масштабах целого государства. И пусть пока Московская Русь сильно не дотягивает до СССР абсолютно по всем показателям, начиная с численности населения и площади и заканчивая добываемыми и перерабатываемыми ресурсами, но лиха беда — начало!
В конце концов, моему нынешнему телу нет и четверти века и есть шансы прожить минимум столько же, если не убьют или не подхвачу какую-нибудь смертельную заразу. А четверть века — это же целых пять пятилеток, помноженных на понимание необходимости «Большого рывка». Во времена, когда я ещё учился в школе, да и потом, в армии, уже после окончания войны, нас заставляли учить выступления большевистских вождей. С тех пор отложились в памяти слова Сталина, которые были им сказаны словно о нынешней ситуации на Руси: «Требуется наличие такой власти, которая имела бы желание и силу двинуть использование огромных природных богатств на пользу народа. … Отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно… Ты отстал, ты слаб — значит ты не прав, стало быть, тебя можно бить и порабощать. Ты могуч — значит ты прав, стало быть, тебя надо остерегаться… Мы отстали от передовых стран на пятьдесят — сто лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут». И ведь тогда — сумели «пробежать» эти десять лет и встретили большую войну уже подготовленными экономически. Нынешней Руси также предстоят и войны, и неурожаи — выпавший в мае снег явно это подтвердил, — и экономическое противостояние с Западом, Востоком и Югом, которое нельзя проиграть.
[102] Подозреваю, что многие читатели в силу возраста не поймут, о ком речь. В таком случае искренне рекомендую мультфильм «Вовка в Тридевятом царстве». Как минимум повышает настроение, как максимум — повод задуматься…
[103] Напоминаю: до Петра I на Руси Новый год отмечали первого сентября. В отличие от президентов РФ цари от Ивана Грозного до Фёдора Алексеевича на праздник не зачитывали по телевидению обращения, а принимали челобитные на заворовавшихся взяточников-чинуш и неправедных судей и раздавали народу царские подарки.
[104] Умнов снова ошибается: на Руси табак был известен с середины XVI века, однако легально курили его только иностранцы из Немецкой слободы, английских факторий в Архангельске и персидских купеческих дворов в Астрахани. Для русских же это считалось большим грехом и с табакокурением боролись в том числе и административными способами. В середине XVII века царь Алексей Михайлович даже издал указ, по которому курильщиков велено было «кнутьём бить, ноздри драть и в Сибирь отсылать на вечное поселение». И только Пётр I не только разрешил курить свободно — он обязал это делать все слои служилого населения от солдат и матросов до министров и ввёл монополию на продажу табака. Только, как часто происходило с нововведениями этого царя, пользы стране новина не принесла. Все деньги от монополии уходили английским кредиторам.
[105] Тоже исторический факт. Так что первый император на Руси — отнюдь не Пётр Великий. Впрочем, большинство иностранных государств императором ни «рекомого Димитрием», ни Петра Первого так и не признали до самой их смерти.
[106] Глашатаи, далёкие предки дикторов телевидения.
[107] На самом деле эта территория была захвачена шведами позже — в 1611 году, но до Кандалакши они не добрались. Тем не менее тогда Россия лишилась крепостей: Корела, Ям, Ивангород, Орешек, Копорье и выхода к Балтийскому морю. Отбивать их пришлось уже в ходе Северной войны при Петре I. Новгород, Порхов, Старая Русса, Ладога и Гдов, также были захвачены шведами, но были возвращены ими по условиям Столбовского мира 1617 года. К слову, пригласил шведских интервентов на Русь тот самый боярский царь Василий Шуйский…
[108] Тоже факт: за попытку занятия хлебопашеством до конца XVII в. По решению Круга донского казака вполне могли «садить в куль да в воду». Предполагалось, что на возделываемые земли тут же придут московские дворяне-помещики. Жившие в своеобразном непризнанном протогосударстве донцы попадать под юрисдикцию Московского царства не желали, выступая в войнах на стороне России в качестве наёмников. И, к слову, юридически Войско Донское перешло под власть Российской империи только 13 июля 1737 года при Анне Иоанновне (тогда как запорожцы присягнули русскому царю в 1654-м по Переяславскому договору).