— И вот ещё… Вели сыскать в людской половине[56] Стёпку, пушкарёва сына, который в скоморошьей ватаге прежде ходил. Услугу его я обещал не забыть, негоже царским словом разбрасываться. Парнишка толковый, думаю, нечего ему на задворках крутиться. Так пусть же теперь тот Стёпка в училище Михаила Архангела воинские науки постигает. России умные да верные нужны.
9
…И снова свет в глаза, будто прожектором!
А ведь живой я, оказывается! Промазал лях! Хорошо-то как…
— Да ты погляди, какой товар-то! Бумага же набивная[57]! А внутрях — чистый пух, с полпуда будет, еле доволок. Три алтына да две денги[58] всего прошу! Ты ж её за рубль продашь, аз тебя добро знаю!
Дядька Глеб, весь из себя нарядный: в рыжих сапогах на высоком каблуке, в суконной шапке с овчинным околом, опоясанный не новым, но нарядным зелёным кушаком, активно втюхивал лавочнику здоровенную подушку.
Торгаш особого интереса не выказывал, но и отказываться не спешил, со знанием дела мацая и оглядывая предлагаемый товар.
— Ты, Глебка, уши-та мне не заливай. Бумага — оно, канешно, бумага. Ин пуху внутрях ей с начала веков не бывало. Что ж аз, перо от пуху не атличу? Хароше перо, хулить не стану. Але ж не пух. Да и пра полпуда лжу речёшь. Аткуда полпуда-то? И четверти не будет. Алтын дам, да и то аттаго, што давно тя ведаю. Ведь ты ж, скамарска[59] твоя душа, с пропою научился лгати. Не токмо покинулся татьбити, но и сущих с тобой научал красти и разбивати. Так ежли я за алтын не вазьму, прапьёшь ведь за так!
— Не пропью! А ежели и так — то твоё какой дело?
— А тако, что под раскатом у Никольских[60] целовальник тебе полугару нальёт аль полведришки пивишка — да всё денги на три, много четыре. А поутру мне ж её и принесёт за палтара алтына. А ить боле двух алтын с неё не выручу: вещь-то татьбою добыта, скажешь нет?
— Ан нет! Не было татьбы! Мы за веру староотеческую православную ляхов да немцев зорили да разбивали. Все рухлядь брали — и я брал. Не я, так другой возьмёт, не другой — так третий. Эх, ладно, бес с тобою! За два алтына забирай, я ныне гуляю! — «Гулял» мой дядька, судя по перегару, способному сшибить на лету мелкую пичугу вроде воробья, уже не первый час. Стёпке явно тоже наливали, поскольку во рту было гадостно. Похоже, мародёрство и пьяный разгул я пропустил, зато тёзка вполне поучаствовал. Стыдобища…
— Алтын да денгу дам, а боле невмочно! Саглашайся, скамар, хараша цена-та!
Внезапно желудок забурлил и стало ясно, что сейчас опозорюсь. Это что же такое Стёпке наливали и чем закусывал?
Панически глянув по сторонам, заметил щель между тыном и соседней лавкой Торга близ кремлёвской стены и, ни слова не говоря, ринулся туда. Эти прохиндеи сами разберутся, не до них сейчас!
Несло и сверху, и снизу, благо, хоть очкур на портах успел вовремя развязать, иначе бы совсем мерзко вышло б. Да и травы свежей у забора выросло много, хватило на минимальные гигиенические процедуры. Впрочем, рвотный вкус во рту было нечем: ни фляжки, ни другого какого сосуда с водой у Стёпки при себе не оказалось. Не оказалось, кстати, и ни единой монетки в холщовой калите за очкуром — лишь железное кресало, стилизованное под забавную стилизованную лошадку, пара кремешков и кусок обугленного трута. Желания возвращаться к Глебу не было никакого, а вот привести себя в порядок, да и напиться — наоборот. Сориентировавшись, я шустро двинулся к реке. Пробежав мимо раската у моста, в мгновение ока разнагишался и прыгнул с разбега в Москву-реку, вытянув вперёд руки и работая ногами. В той жизни я был неплохим пловцом, да и тёзка, судя по реакциям нашего общего тела, был большим любителем поплавать-понырять. Что хорошо в семнадцатом веке — так это экология. Неприятней коровьей лепёшки или дыма от костра в глаза пока ничего нет. Соответственно и речную воду пьют и используют для хозяйственных нужд, совершенно без опаски. Так что и наплавался, и напился вволю проточной водицы: авось обойдётся без заразных микробов, хотя, конечно, пара-тройка чашек чая устроили бы больше[61].
Погода стояла отчего-то вовсе не майская, ветер задувал довольно сильно, поэтому, выбравшись на берег и кое-как согнав с себя ладонями остатки воды, я быстро влез в оставленную одёжку, обратив заодно внимание, что вместо утренних чувяков тёзка где-то надыбал простецкие ношенные сапожки — оба без каблуков и скроенных на одну колодку, без различия на правую и левую ногу. Подивился изыску древнерусской моды, подосадовал, что Стёпка, судя по всему, всё-таки поучаствовал в мародёрстве наравне с прочими скоморохами, но куда деваться, не ходить же босиком? Загнать занозу нетрудно, трудно потом вытаскивать, и то — если нагноение не начнётся. Что-то я нынешним докторам не доверяю от слова «совсем».
Не успел я подняться от уреза воды к раскату, как позади раздался весёлый голос:
— Стёпка! Тимохин! Здрав будь во святой Москве!
Стёпка Тимохин — это, значит, я. Покойный отец тёзки, так же, как и мой — в будущем — крещён был Тимофеем. По-уличному, значит, Тимка, Тимоха, Тимошка. В этом времени, как понимаю, с фамилиями пока что не очень, они в основном знати полагаются. А простолюдинов различают либо по именам отцов, либо по профессиям, либо по прозвищам, иногда довольно обидным. Обзовут кого Дураком Дураковичем — а потомков лет триста Дураковыми кликать станут. Неприятно, знаете ли. На краю раската — двое стрельцов в серых кафтанах, как положено, при пищалях, за плечами торчат заткнутые за кушаки топоры на длинных рукоятях. Не бердыши из кино и со старых картин, — я их, кстати, в этом времени пока не видал, — а именно что топоры, по форме ближе к плотницким. Но не им я удивился, хоть до сего момента так мчался к реке, что не обратил никакого внимания ни на них, ни на раскат у моста: настолько хотелось смыть с себя всю пакость. Удивился я, застыв верстовым столбом, Пушке.
Блин горелый! Я же знал её! Да и кто в Советском союзе хоть раз в жизни не видел это орудие на картинке, фотографии или по телевизору? Царь-Пушку видели все! Покоящаяся не на изукрашенном чугунном лафете с колёсами и львиной мордой, а на дубовых колодах с упором казённой части в кирпичную стенку, явно специально для этой цели возведённую, без ядер, каждое диаметром без малого в метр, она стояла не внутри Кремля, а у ветхого деревянного моста… Но она внушала почтение[62]!
А Стёпка узнал стрельца. Да и мудрено не узнать земляка-орловца, бывшего приятелем его батюшки Тимофея Степановича с самого их голоштанного детства. Крепость Орёл хоть и стратегически важная, но город-то махонький, и уж кто-кто, а служилый люд, стрельцы с пушкарями, все друг дружке известны, по большей частью поперекумились да породнились промеж собой. Не с мужиками же окрестными родство вести! То невместно. А на дворянских да боярских дочек и заглядываться-то дело зряшное. На Святой Руси каждому своё место положено, да так, что выше и на коне не запрыгнуть, а вот сверзиться — дело несложное.
— Поздорову и тебе, во имя Господне, дядя Трифон! Не чаял встречи!
— Гляди-ка, Иване! — обратился отцов приятель ко второму стрельцу. — Не чаял он! А должен бы ждать, надеяться да во здравие Бога молить! Это Стёпка, друга моего Тимохи сын. От самой орловской крепости с государевым войском шёл пятьсот вёрст[63] прошёл. Тимоха у нас сурьёзный, на пушку аль телегу и сам не садился на походе, и сына не пущал: упряжке и без того столь тяжкий груз тянуть нелегко.
— Ну, здорово, Степан-землетоп! Стрелец блеснул белозубой улыбкой под толстыми, сливающимися с русой бородой, усами. Меня Иваном кличут, Воиновым[64]. Знакомцами будем.
— И тебе здравия, Иване! Помогай тебе Господь — и, на рефлексах тёзки — сдёрнутая с головы кудлатая шапка и поясной поклон. Это в прошлой жизни я был много повидавшим в жизни стариком-пенсионером. Здесь и сейчас — я обычный подросток, и если взрослый мужик — оп, не оговориться бы: назвать стрельца, да и другого служивого человека «мужиком», это значит нарваться на неприятности: здесь мужики либо, как в поговорке, землю пашут, либо же они мужики торговые, статусом до купца-«торгового гостя» несколько не дотягивающие, но также пробавляющиеся куплей-продажей — если старший мужчина снисходит до знакомства с пареньком, то хлопец не может не показать, как ему приятно такое уважение.
Трифон тем временем присел на колоду, успешно притворяющуюся лафетом и вновь обратился ко мне:
— А где же батька-то? Я ить Тимоху с самого Рождества не видал: как тогда гулеванили, так с тех пор вы с ним и пропали. Я уж мыслил, что вобрат в Орёл подались. Ещё пенял, чего ж к нам в Стрелецкую слободу не завернули. Я б за пару денег писучего кого нашёл, пусть бы цидулку с моих слов отписал, а вы б с Тимофеем семейству моему и отнесли бы. А там бы поп всё им подробно прочитал бы. Да и по малости передачку бы снесли: всё ж на Москве не то, что дома: где денга, а где и копейка сверх государева жалования, случается, в прибытке бывает.
— А нету его, дядь Трифон. В зиму от горячки преставился.
Оба стрельца смущённо крякнули, перекрестились, стянув шапки и пробормотав положенное «упокой, Господи, раба…».
— А ты ж чего меня не сыскал? Эвон сколь времени прошло. Вместе и голов — вполголоду, и холод — в полхолоду, аль не ведаешь того?
[56] То есть в помещениях для слуг.
[57] Набивная бумага — хлопчатобумажная ткань с печатным рисунком, например, ситец. В описываемый период на Руси, да и в Европе — редкий и дорогой товар. Поскольку ближайший хлопок культивировался в Средней Азии, то хлопчатобумажные ткани были исключительно импортными, индийского и персидского производства.
[58] То есть десять московских копеек. Нужно учитывать, что в то время монеты номиналом в 2 алтын (3 копейки) не чеканились, так что Глеб хочет получить с купца двадцать денег. Вообще-то неплохо: лет за двадцать до того «монетизированная» часть царского жалования помещику-воину конной рати составляла в среднем четыре рубля в год. Но на то он и помещик, что был испомещён на время службы деревенькой, жители которой должны были кормить и его, и семейство…
[59] Скамар — то же, что и скоморох, унизительно-насмешливая форма обращения. Хотя во время правления царя Дмитрия прежние гонения на скоморохов и прекратились (после Смуты начались вновь), но многие продолжали относиться к им как к антисоциальным элементам, каковыми они, собственно, и были.
[60] Раскат, он же барбет — каменная или земляная насыпь-площадка для установки пушек. Под раскатом у Никольских ворот московского Кремля находился один из кабаков, в тот исторический период отданных на откуп боярам и дворянам московским (вне столицы в качестве откупщиков часто выступали и «коллективные феодалы» — монастыри. Заведовали кабаками наёмные «управляющие»-целовальники. Несмотря на отсутствие на Руси производства собственно водки (её ввёз из Польши только Пётр I, он же законодательно указал её употреблять в армии, флоте и на производственных предприятиях с целью пополнения казны, точнее выплаты процентов английским кредиторам), даже пивом, вином и полугаром зачастую умудрялись упиваться буквально донага (запрещалось принимать у пьяниц только нательные крестики).
[61] Увы, в Москве чай появился двенадцатью годами позднее и исключительно в Кремле: это был подарок китайского богдыхана царю Михаилу Романову.
[62] Собственно, бомбарду «Царь» туда изначально для того и затащили, чтобы она внушала почтение всяческим иноземным посольствами и купцам (по совместительству традиционно — шпионам). На самом деле (как выяснилось при реставрации орудия в 1980 году) стрелять «Царь» не мог по чисто техническим причинам: внутри канала ствола имеются наплывы и неровности — брак при литье и запальное отверстие не просверлено, а следовательно и выстрел произвести невозможно. Но со стороны — смотрится!
[63] На самом деле, по прямой между Орлом и Москвой около 350 вёрст. Но во-первых, стрелец Трифон их специально не считал, а во-вторых, на Руси сроду прямиком дорогу не прокладывали. По крайней мере до Николая I;-))).
[64] Напомню: Воинов в то время — не фамилия — хотя Ртищев воспринимает именно так, — а отчество: сын человека по имени Воин. Помимо христианских у большинства русских людей в то время имелись и народные («языческие») имена. Поскольку при нехватке церквей и священников в сельской местности были нередки факты, что детей не могли окрестить сразу (период «некрещённости», если верить церковникам, мог длиться от нескольких дней до — это уже крайняя редкость — одного года), первым и основным, как правило, у простонародья было именно народное имя, официальное же порой использовалось только при собственно крещении, исповеди, венчании соборовании и похоронах. Не повсеместно, но и нередко. Уже позднее отчества от этих имён превратились в фамилии.