– Матс прав, – сказала она, выражая солидарность с коллегой. – Вопрос лишь в том, когда это сделать.
После пресс-конференции Турн, несмотря на то, что все время оставалась на заднем плане, была морально истощена. Быть в центре внимания она ненавидит почти так же сильно, как совещания.
Такие совещания, как сегодняшнее. Сидеть в комнате в окружении четырех стен и пары окон и обсуждать порядок действий прямо противоположно самому действию. Но деваться некуда, нужно лишь собраться и продолжать, она это умеет. Турн болезненно воспринимала разворачивающийся перед ней спектакль: люди за столом стараются казаться лучше в глазах других и тщательно взвешивают каждое слово, чтобы потом на них не навесили всякие ярлыки, которые могут всплыть когда-нибудь в будущем, когда кому-то понадобится. Сотни микрофонов шведских и зарубежных СМИ еще долго будут направлены, как сегодня, на каждого встречного полицейского – как напоминание о том, что никто не сможет уйти от ответственности. Это один из тех случаев, когда всем рано или поздно придется ответить, чем они руководствовались, когда принимали решение действовать таким образом. «СМИ будут счастливы раскрыть вечное противостояние между городской и государственной полицией», – подумала Турн.
Берггрен продолжал ворчать о взятии Петровича, и Турн понимала и одобряла его желание сделать хоть что-нибудь. Но для этого еще не время.
Прокурор Ларс Херц стоял у большой доски перед столом. На нем была светлая, хорошо отглаженная рубашка, что сильно выделяло его среди помятых серых полицейских за столом. Херц выступил главным на этом совещании, и эта роль пришлась ему по душе: голубые глаза сияли. Доска за спиной была сплошь исписана: имена, даты и стрелки красным и зеленым маркерами. Хотя в конце дня доску протрут специальным средством, следы от этих маркеров все равно останутся.
Берггрен начал напряженно ходить по комнате, натужно дыша и действуя всем на нервы.
– Может быть, тебе лучше сесть, Матс, – попросила Турн. – Хотя я прекрасно понимаю твое состояние.
Была все еще среда двадцать третьего сентября: с тех пор, как в четверть шестого утра сработала сигнализация, день превратился в бесконечную череду событий. До пресс-конференции Турн успела заехать домой, чтобы принять душ и переодеться, и теперь ее непослушные волосы торчали на затылке пучком в форме мягкой булочки.
Утром было проще сосчитать полицейских в Стокгольме, не задействованных в деле с Вестбергой, чем наоборот. Вокруг стола в полицейском управлении собрались представители практически всех отделов и подразделений Государственной уголовной полиции. Совещание возглавил Херц, поскольку Терезе Ульссон пришлось задержаться в Министерстве юстиции, чтобы объяснить всевозможным министрам, почему сотня полицейских бездействовала у здания G4S, пока грабители улетали с деньгами на вертолете.
– Но мы же знаем, кто он такой! – стоял на своем Берггрен, но все-таки сел.
В то же утро они снова достали все материалы, собранные до пятнадцатого сентября, в том числе записи разговоров Зорана Петровича. Даже не зная точно, в каком объеме Турн прослушала записи, никто не сомневался: она знает материалы лучше всех. Только она точно знала, что там нет прямых отсылок к ограблению на вертолете.
Херц заговорил о Сербии, террористических группировках и криминальных сообществах в Европе.
– Какие к черту группировки? Мы же знаем, кто он, – прервал его в третий или четвертый раз Берггрен.
– Если мы схватим Петровича сейчас, все его сообщники растворятся через пару часов, а они нам нужны, – возразил Херц. – Так всегда и бывает. Зачем нам облегчать им жизнь?
Полицейские за столом согласно закивали бы, если бы Херц не был новичком в этом деле.
– Похоже, он прав, – наконец сказала Турн.
– Если у нас уже есть имя главного преступника, хотя еще даже двенадцати часов не прошло, предлагаю поработать еще столько же, – продолжил Херц с самодовольной улыбкой. – Может быть, нам удастся найти их всех?
Собрание завершилось, и все разбрелись кто куда. Турн с Берггреном отправились в кабинет Каролин, где снова погрузились в горы материалов, полученные в результате шпионской работы. Они решили сосредоточиться на огромном количестве имен, которые называл Зоран Петрович.
Они составили два отдельных списка: один – список уже известных преступников, второй – людей, которые ранее не привлекались к ответственности. Это оказалось нелегким делом: со всеми этими проклятыми кличками и кодовыми словами списки получились неопределенными и длинными – больше сотни имен в каждом. К тому же, их то и дело отвлекали сотрудники других отделов, которые хотели обсудить свои выводы. В этой ситуации все воспринимали Турн, как эксперта по Петровичу. Каролин хотелось поскорее отделаться от них и продолжить работу со списками, но она, как обычно боясь показаться недружелюбной, терпеливо уделяла время каждому, кто просовывал голову в ее кабинет с просьбами о помощи.
Во время монолога юного дарования из одной из групп по расследованию особо тяжких преступлений Турн наконец не выдержала и, накинув тонкую курточку, висевшую на спинке стула, вышла из кабинета. Без единого слова. На сегодня хватит. На часах было больше восьми вечера, и Кунгсхольмен уже окутала тьма.
101
– Как прошла конференция? – крикнула из прихожей Анника Скотт, и через мгновение Никлас Нурдгрен услышал хлопанье входной двери. Запахи из кухни не заставили себя ждать. – Но… что ты делаешь?
Войдя в кухню, Анника обнаружила своего мужа у плиты. Из большой кастрюли, в которой что-то булькало, доносился божественный аромат чеснока и лаврового листа. Было чуть больше семи вечера, но в окна еще светило солнце.
– Мы закончили уже к обеду, и я решил, что нет смысла возвращаться на работу, – объяснил Нурдгрен. – Так что я зашел на рынок и купил баранину.
Он, конечно, умолчал о том, что прошел пешком большую часть пути от Эстермальма до Лидингё – почти десять километров. И о том, что это только пятая часть пути, который он преодолел за сегодня.
И даже сейчас в крови все еще бурлили эндорфины, и он никак не мог перестать улыбаться. Попытки в течение дня снова стать обычным Никласом Нурдгреном – спокойным и немногословным мастером – не увенчались успехом: он чувствовал еще большее возбуждение, чем утром.
– Божественный аромат! – восхитилась Анника. – Какая я голодная! Сейчас только переоденусь, и ты мне все расскажешь.
Она ушла в спальню, чтобы, как обычно, повесить в шкаф деловой костюм бухгалтера и надеть что-то попроще. Нурдгрен продолжал помешивать содержимое кастрюли.
Будет непросто рассказать Аннике о конференции, на которой он якобы был, когда на самом деле коротал дни в слишком маленькой кровати на Рунмарё. Во-первых, он не умел врать, а во-вторых, конференция, на которой собралась сотня электриков, по представлениям Нурдгрена, должна быть невыносимо скучной.
Однако сложнее всего было скрыть настроение. У него внутри все как будто пело, как будто все мышцы, связки, ткани торжествовали. Так он это чувствовал.