— Не. Первый раз приехал.
Вздохнул.
— Я-то в Москве хотел учиться…
Скривил недовольную рожицу.
— Да не вышло.
Нахмурился.
— Но в Каплеевку возвращаться не буду.
— Чего так?
— Чего я там не выдел? Решил, что у тётки пока поживу. Грузчиком в магазине работать буду. Тётя Вера обещала маме меня туда устроить. А летом в училище пойду — на проходчика учиться буду. Папка говорил, что шахтёры сейчас огромные деньжища заколачивают. А работают — всего ничего. Вот и я… тоже так хочу. На шахте хорошо платят, не как у нас в колхозе.
Я снова шмыгнул.
Спросил:
— Так… эта… дома тётка-то? Вы ухажёр ейный? Или сосед?
— Живу я здесь, — сказал Жидков. — Один.
— Как это?
— Вот так.
Мужчина развёл руками.
Пёс в подтверждение его слов тявкнул, завилял хвостом.
— А… тётка где? — спросил я.
Взглянул на собаку (пёс изображал доброго домашнего питомца). Потом — снова на мужчину (кончики тонких губ опять опустились: хозяин дома больше не пытался улыбаться).
— Про твою тётю Веру я никогда не слышал, — сказал Жидков. — Напутал ты что-то, юноша. Ошибся адресом. Или обманули тебя.
Он махнул рукой, будто отгонял насекомое (или меня). Переступил с ноги на ногу, решая: продолжать разговор или уже может вернуться к делам.
Снова звякнула цепь.
Я недоверчиво хмыкнул.
— Скажете тоже… обманули.
Сунул руку в карман, вынул смятую бумагу. Взмахнул ею, словно демонстрировал важную улику. Развернул, ткнул в неё пальцем.
— Вот же написано: улица Ульянова, дом тридцать восемь. Мамка писала!
Указал пальцем в табличку на доме.
— Всё правильно! Видите?
Рихард Жидков покачал головой.
Его движения казались мне резкими, бодрыми. Мужчина напоминал шебутного подростка — особенно телосложением. В институте, на военной кафедре, я стоял в самом конце своего отделения. Но Рихард Жидков занимал бы место после меня: росточком он до меня не дотягивал. В его присутствии мне вспомнились прежние ощущения физического превосходства над окружающими. В прошлой жизни я к ним привык едва ли не с детства. Теперь же почти позабыл о них, поглядывая почти на всех снизу вверх.