Исповедь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На полувековом Марксовом рубеже приходит волна нового поколения — теперь уже внуки, столь желанное пополнение сильной половины рода человеческого. Некоторые из них — наследники Лонге — несут эстафету жизни почти до середины следующего века: Жан — «Джонни», Марсель — «большой Па», Эдгар — «Волк».

Трепетно заботливое отношение Маркса к внукам все же заставляет вспомнить его сакраментальные слова: «Я люблю их маленьких». Именно в разговоре о внуках от Маркса можно услышать неожиданный упрек за увлечение делами. «Немного рассержен последним посланием Поля, полным интересных подробностней, касающихся «движения», но ни словом не упоминающим о дорогом маленьком страдальце», — речь идет о здоровье Шарля Лафарга — трехлетнего Шнаппи. Именно в разговоре о здоровье внуков он становится категоричен с дочерьми. «Вы должны каждый день посылать мне сведения о состоянии его здоровья — речь о любимце Джонни, — и непременно сообщать всю правду. Этот малыш дорог мне, как зеница ока». Он тяжко переживает трагические несчастья с маленькими родными человечками. «В этом отношении, — признается он друзьям, — я не такой стоик, как в других вещах, и семейные несчастья обходятся мне всегда дорого». Когда умирает первенец Женни, Мавр буквально не находит себе места: «Наш дом вымер… Мне недостает его на каждом шагу. У меня сердце обливается кровью, когда я думаю о нем, и разве можно забыть такого славного, очаровательного человечка!»

Женни не стало.

С каждым «новым пришельцем» юное племя Марксов занимает все больше места в душе доброго волшебника Олд Ника, вовсе не вытесняя любимые образы дочерей, а сливаясь с ними, возвращая из прошлого их звонкое детство. Сидит ли Маркс за рабочим столом, он чутко вслушивается в тишину опустевшего дома — «Я порой подбегаю к окну, когда слышу детские голоса, похожие на голоса наших, забывая на мгновение, что ребятишки по ту сторону Ла-Манша». Идет ли на прогулку — и тоже напоминание о внуках — внезапно подступается «величественная личность» знакомого сторожа и непременный вопрос о внуках: есть ли новые вести? Уезжает ли за моря, на Африканский континент, и там ему мечтается о встречах с малышами — «Как бы я хотел, чтобы в один прекрасный день ковер-самолет принес бы мне сюда Джонни. Как бы мой дорогой мальчик восхищался маврами, арабами, берберами, турками, неграми, — словом, всем этим Вавилоном, и костюмами (большей частью поэтическими) этого восточного мира…» И он попросит свое любимое дитя Женни поцеловать за него и милого Гарри, и благородного Волка, и великого Па!..

И хотя со временем разрастается в своих ветвях семейство Маркса, все больше неизбежных хлопот выпадает дочерям, они тем не менее старательно перенимают в свои надежные руки массу отцовских дел. Конечно же, его не заменишь ни в работе над рукописью, ни на заседании Генсовета, ни в беседе с посланцами народившихся партий, ни даже в чтении писем, потоком идущих в Интернационал. Маркс знает свою незаменимость, четко дирижирует распределением обязанностей, оставляя себе львиную долю труднейших дел.

И он знает также, чувствует, что незаменим для них, дочерей. Если что-то случится с кем-нибудь из них, то непременно придет обнадеживающая весть от отца: «Я очень скоро буду возле тебя, и все будет спокойно улажено».

Ваше любимое блюдо — РЫБА

Теперь трудно дознаться, как в середине прошлого века обстояло с рыбой в парижских и лондонских лавчонках. Но доподлинно известно, что Маркс не часто лакомился любимым блюдом. Осенью 52-го, когда у него слегла «вся семья от альфы до омеги» и ему не на что было вызвать врача, он признается в письме к Энгельсу:

— В течение 8—10 дней моя семья питалась хлебом и картофелем, а сегодня еще сомнительно, смогу ли я достать и это. Разумеется, при теперешних климатических условиях эта диета не была полезной… Самое лучшее и желательное, что могло бы случиться, — это если бы хозяйка дома вышвырнула бы меня из квартиры. Тогда я расквитался бы, по крайней мере, с суммой в 22 фунта стерлингов. Но такого большого одолжения вряд ли от нее можно ожидать. К тому же еще булочник, торговец молоком, чаеторговец, зеленщик, старый долг мяснику. Как я могу разделаться со всей этой дрянью? Наконец, в последние 8 —10 дней я занял несколько шиллингов и пенсов у кое-каких обывателей, что мне неприятнее всего; но это было необходимо, чтобы не подохнуть с голоду.

Да и в самые благополучные дни Маркс вовсе не «гурманствует». Кстати, в письмах его вовсе не найдешь никаких гастрономических отступлений, кроме вынужденного поминания «нищенской диеты», благодарностей Энгельсу за превосходный херес или целительное браунебергское, да преисполненный гордого достоинства поклон будущему родственнику — Франсуа Лафаргу — спасибо, мол, за посылку, дегустацией удовлетворен, «будучи сам уроженцем винодельческого края и бывшим владельцем виноградников, я умею ценить вино по достоинству». Да еще предусмотрительная хозяйка Женни может, обеспокоившись иной раз визитом некоего завсегдатая графских застолий, с улыбкой предупредить: не рассчитывайте, дескать, на изысканный стол, «у нас не бывает жареной косули, майонеза, мороженого…»

Маркс не всегда даже может заставить себя поесть с аппетитом. Лафарг говорит, что для семьи это было бедствием. Страсть к работе настолько поглощала Маркса, что он часто забывал о еде, его по нескольку раз звали к обеду; проглотив последний кусок, он вновь торопился к рабочему столу. «Ел он очень мало и прямо-таки страдал отсутствием аппетита; он пытался с этим бороться, употребляя в пищу острые и соленые кушанья — ветчину, копченую рыбу, икру и маринады, желудок должен был расплачиваться за колоссальную работу мозга. Весь свой организм приносил он в жертву своему мозгу: мышление было для Маркса высшим наслаждением».

Ваше любимое изречение — NIHIL HUMANI A ME ALIENUM PUTO

Для знавших Карла Маркса нет более забавной легенды, чем та, которая обычно изображает его угрюмым, суровым, непреклонным и неприступным человеком, чем-то вроде Юпитера-громовержца, вечно мечущего молнии, без единой улыбки на устах, одиноко и неприступно восседающего на Олимпе.

Тем, кто посвятил себя изучению человеческой природы, не покажется странным, что человек, бывший таким непреклонным борцом, мог быть в то же время добродушнейшим и нежнейшим из всех людей. Они поймут: он потому и умел так остро ненавидеть, что был способен так глубоко любить. Если его язвительное перо могло прочно засадить кого-нибудь в ад, как это было под силу только Данте, то лишь потому, что он был таким преданным и нежным, если его саркастический юмор мог разъедать, как кислота, то тот же самый юмор успокаивал нуждающихся и угнетенных…

Все предыдущие страницы исповеди — разве не свидетельствуют они самым красноречивым образом: ничто человеческое не чуждо этому гению борьбы с его широчайшей натурой и «абсолютным характером». Анкета-исповедь уже на исходе, Маркс успел нам многое рассказать о себе: о том, чего он хотел достичь в жизни и каким путем шел к цели, как он работал для людей мира, что ценил и что отвергал, кого любил и кого ненавидел, какими заботами страдал… Все это Марксово, человеческое. И если уж уточнять еще отдельные грани характера, прояснять лично-эмоциональные оттенки самых земных проявлений, может, позволительно будет, обращаясь к живому голосу его эпистолярного наследия, поставить здесь с десяток по-житейски простых и пусть даже случайных сторонних вопросов.

— Позвольте, уважаемый доктор, поинтересоваться в начале короткого интервью: те редкие дни жизни, которые так скупо выкроены в бюджете Вашего времени для восстановления сил, для отдыха в одиночестве, как Вы предпочитаете их проводить?

Маркс:…Поселился в частном доме, а не в гостинице или отеле, где вряд ли можно избежать докучливых бесед о местной политике, приходской скандальной хронике и соседских сплетнях… Я превратился в бродячую трость, большую часть дня гуляю, дышу свежим воздухом, ложусь в десять часов спать, ничего не читаю, еще меньше пишу и вообще погружаюсь в то душевное состояние небытия, которое буддизм рассматривает как вершину человеческого блаженства.

— Друзьям известно Ваше математическое превосходство в шахматах, известно также и то, что Вы разделяете лессинговский приговор шахматам: «для игры — слишком много серьезного, для серьезного — слишком много игры»; тем не менее пробуждают ли они спортивный дух?

Маркс: Вместо «развлечения» у нас вчера вечером в гостях были Лормье. Я сыграл с Луи две партии в шахматы и дал ему выиграть одну из них… Что сказал мне на прощанье самым торжественным тоном сей несуразный юнец Калибан? — «Я надеюсь, Вы на меня не в обиде».

— Судя по тому, что Луи удостоен сердитого сравнения с получеловеком-получудовищем из шекспировской «Бури», спортивная жилка задета… А каково, доктор, Ваше мнение об азартных играх? Вам, кажется, ведь доводилось бывать в Монте-Карло…

Маркс: Я не люблю посещать игорный зал; представь себе, что за табльдотом, в кафе… говорят и шепчутся почти исключительно о рулетке… То, например, некая молодая русская дама (жена какого-нибудь русского дипломата, одна из жительниц гостиницы «Россия») выигрывает 100 франков и тут же проигрывает 6000 франков; то у кого-нибудь уже не осталось денег на обратный путь; другие проигрывают огромные состояния целых семей, лишь очень немногие уходят отсюда с небольшой добычей; я хочу сказать, немногие из игроков, и из них почти исключительно богачи. О сообразительности, расчете… в данном случае не может быть и речи; лишь с самой отдаленной вероятностью можно рассчитывать на удачный «случай», да и то, если у тебя есть порядочный куш, которым ты можешь рискнуть… Большое число игроков обоего пола верит в науку этой чисто азартной игры; господа и дамы сидят перед «Парижским кафе» или на скамейках в прекрасном саду, принадлежащем казино, держат в руках таблички (напечатанные) и, склонив голову, что-то царапают и высчитывают, или один другому глубокомысленно рассказывает, «какую систему» он предпочитает — следует ли играть «сериями»… Можно подумать, что ты попал в сумасшедший дом.

— Теперь о юморе: интересно, как переносит человек, владеющий ювеналовым бичом, дружеские подшучивания над самим собой? Например, такой милый розыгрыш: юная «незнакомка», очарованная Вами, «присылает» приглашение на торжественный обед. Что Вы скажете?

Маркс: Дорогая мисс Лилипут!.. Вы должны извинить меня за «промедление» с ответом… Я был несколько смущен, получив приглашение от совершенно неизвестной мне проказницы. Тем не менее, убедившись в Вашей респектабельности и в солидности тех сделок, которые Вы заключаете с Вашими поставщиками, я с радостью воспользуюсь этой несколько странной возможностью быть допущенным до Ваших яств и напитков. Но, пожалуйста, не относитесь к последним с пренебрежением, ведь девицы имеют это скверное обыкновение. Так как я страдаю приступами ревматизма, го надеюсь, что в Вашей гостиной не будет никаких сквозняков. О необходимой вентиляции я позабочусь сам. Я несколько туг на правое ухо, поэтому посадите, пожалуйста, справа от меня какого-нибудь скучного малого, в обществе которого никто не будет нуждаться. А по левую руку от меня, надеюсь, Вы посадите красавицу — я хочу сказать: наиболее красивую даму из Ваших гостей. Я имею привычку жевать табак, и потому держите его наготове. Благодаря моим прежним общениям с янки я приобрел привычку плеваться; надеюсь, что в плевательницах не будет недостатка. Так как у меня довольно непринужденные манеры и я не выношу этой жаркой и душной английской атмосферы, то Вы должны быть готовы к тому, что мой костюм будет напоминать костюм Адама. Надеюсь, что приглашенные Вами гости женского пола будут одеты в таком же стиле. До свидания, моя милая маленькая шалунья-незнакомка. Ваш навеки д-р Чудак.

— Приходилось ли Вам испытывать пристрастие коллекционера к реликвиям?

Маркс: Кугельман ко дню моего рождения прислал мне две шпалеры из кабинета Лейбница, что очень меня позабавило. Дело в том, что дом Лейбница был… снесен, и глупые ганноверцы, — которые могли бы в Лондоне сделать хорошее дело с этими реликвиями, — пустили все по ветру. На обеих этих вещах изображены сцены из мифологии: на одной — Нептун среди волн… а на другой — Венера, Амур… Все это в дурном вкусе эпохи Людовика XIV. Но зато тогдашняя мануфактурная работа отличается хорошим качеством (прочностью) в сравнении с нынешней. Я повесил обе вещи в своем кабинете… Я восхищаюсь Лейбницем.

— Подвержены ли Вы унынию, подавляет ли Вас иногда грустное настроение?

Маркс: Не без приступов временами profunda melancolia (глубокой меланхолии), подобно великому Дон-Кихоту.

— А как Вы относитесь к комнатной живности? Скажем, на Ваше попечение оставлен целый зверинец, и надлежит «дать отчет» о «состоянии» и «самочувствии»… У Энгельса в таких случаях преобладает минорная интонация, вроде того, что некоего «бедного ежа напоили пьяным в последний раз»… А Ваш «доклад»?