Исповедь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако даже в самых неистовых романтических порывах Маркса-поэта смиряет Маркс-мыслитель: поверь, твое искусство «не так прекрасно, как Женни», — видишь, у тебя «риторические размышления вместо поэтических мыслей»; «некоторая теплота чувств и жажда смелого полета» только в стихах к Женни, и то они «теряют необходимую сжатость и превращаются в нечто расплывчатое»…

Если Женни читает стихи Маркса «со слезами любви и боли» и как нечто сокровенное хранит всю жизнь посвященные ей тетради, то сам Маркс, по словам его дочери Лауры, «относился к этим стихам весьма непочтительно». И конечно же, не торопился «с печатанием». Какие-то строфы увидели свет почти четверть века спустя после его смерти, а подавляющая часть стихов стала известна нам чуть ли не через полтора века после их рождения.

Поэзия не стала для Маркса избранной музой, но остается его вечной спутницей, она не только вплетает душистый венок в стальные клинки его разящих строк, но и особым магнетизмом притягивает к нему многих современных мастеров поэтического цеха. Так было и с великим, драматически противоречивым Гейне, и с наивным «железным жаворонком» Гервегом, и с прошедшим сквозняки «истинного социализма» пролетарским трибуном Веертом, и с даровитым, но политически зыбким Фрейлигратом, и с простым вуппертальским парнем Зибелем…

И все же в ряд близких, любимых Маркс ставит Шекспира, Эсхила, Гёте. Почему?

Из трех великих Гёте был почти рядом, был современником. Когда он умирал в Веймаре, Маркс уже учился в Трирской гимназии. Гёте был старше только на три четверти века. Шекспир же — на два с половиной столетия, а Эсхил — «старше» еще на два с лишним тысячелетия… Тем не менее они соединились в Марксовой любви к поэзии как большая родня.

Их роднит неутолимая жажда жизненной правды, поиск «реального бытия истинной человеческой сущности». Это непрестанно и глубоко волновало Маркса. Мудрость их реализма не в том только, что каждый в своем веке являлся самым громким рупором времени, а в том, что они стремились выявить и выразить природу «реальных отношений», очеловечить обесчеловеченный мир, помочь грядущим преобразователям жизни осознать существование страдающего человечества, которое мыслит, и мыслящего человечества, которое подвергается угнетению». Поставив рядом разделенных веками трех титанов-правдолюбцев, Маркс как бы хочет обнять, соединить в своем сердце всю правду тысячелетий, нашедшую воплощение в озаряющей поэзии.

— Мировая история — величайшая поэтесса! — воскликнул однажды Энгельс, препровождая стихами Гейне целый ворох ошеломляющих политических новостей в письме к другу.

Поистине так! Глубинные явления и значительные события нередко проступают на исторической сцене в самых ярких образах и сочных красках, в бурном сплетении сильных страстей и эмоций, в неожиданном и напряженном динамизме. В художественном освоении мира участвуют и «мыслящая голова», и «сильно чувствующее сердце». В слове поэта не только факты жизни, события истории, но и нетленные ценности духа. Поэзия творит по своим «законам красоты», но истинный художник не преступит законов жизненной правды, он только обогатит исторический факт своим видением, своей мыслью, своим чувством.

В отличие от Гегеля, категорически отводившего художественному освоению мира второстепенное место среди форм познания, Маркс рассматривает искусство как богатейшую сокровищницу интеллектуального обогащения человека. Это, разумеется, специфическая форма познания мира, но она ни в чем не уступает другим формам, — убежден он. Важно только понимать саму природу и законы художественного творчества, чтобы язык образов легче переводить на язык исторической действительности.

В совершенстве обладая этими «переводческими» способностями, Маркс с первых же своих научных трудов преподал образцы того, как следует выводить социально-исторические истины даже из иррационального мышления, переплетенного с художественным творчеством. Что же касается трех исполинов мировой поэзии, отмеченных любовью и доверием Маркса, то они, безусловно, могут быть авторитетнейшими учителями истории. И по их строфам он также изучает многострадальную биографию человечества.

Но ценит их не только за это. Он постоянно обращается к их творениям, чтобы насладиться и полифонией стиха, и объемной многозначностью, мыслей, и бронзовым отсветом их поэтических красок… Насладиться?! Но разве человеку, которому предназначено историей разобрать по винтику капиталистический молох эпохи сельфакторов и локомотивов, электрического телеграфа и кредитных банков, — разве этому человеку доставляет удовольствие общество Гермеса и Юпитера или даже Фальстафа, Фауста?.. Ведь это все тени ушедшего времени, отражение мира в зеркале его детства. Искусство более зрелого общества должно бы захватывать сильней.

— Трудность заключается не в том, — поясняет Маркс, — чтобы понять, что греческое искусство и эпос связаны с известными формами общественного развития. Трудность состоит в том, что они еще продолжают доставлять нам художественное наслаждение и в известном отношении служат нормой и недосягаемым образцом.

Но разве не закономерно поступательное восхождение искусства к зрелости?

— Относительно искусства известно, что определенные периоды его расцвета отнюдь не находятся в соответствии с общим развитием общества, а следовательно, также и с развитием материальной основы последнего, доставляющие как бы скелет его организации. Например, греки в сравнении с современными народами, или также Шекспир…

Маркс решительно стирает эту разницу «в возрасте» избранных им поэтических пророков — нет уже пропасти веков и тысячелетий, все они «выглядят» лишь «чуть старше» самого «красного доктора». Их опыту, уму и сердцу он безраздельно доверяет, в их мудром наставлении человечеству находит сочувствие своему миропониманию, с их участием выверяет собственные нравственные критерии и принципы. Они все в порыве единомыслия: двадцатишестилетний Маркс, «столетний» Гёте, «двухсотвосьмидесятилетний» Шекспир… Стихи прокладывают путь мысли ученого и венчают ее. Послушаем — вот они рассуждают о всесилье богатства, об извращающей силе денег.

Маркс: Деньги, обладающие свойством все покупать, все предметы себе присваивать, представляют собой, следовательно, предмет в наивысшем смысле. Универсальность этого их свойства есть всемогущество их сущности; поэтому они слывут всемогущими. Деньги — это сводник между потребностью и предметом, между жизнью и жизненными средствами человека…

Гёте (устами Мефистофеля):

Шекспир (устами Тимона Афинского):

Звучат и звучат монологи. И захваченный ими доктор Маркс повторяет мысль Гёте уже на языке своей науки. И резюмирует Шекспира, выявляя в деньгах их противоречивые, извращающие суть вещей свойства. И приходит к новому выводу: это извращение противоестественно, оно не может быть вечным законом. Молодой мыслитель уже сам обращается с монологом-предсказанием:

Маркс: Предположим человека как человека и его отношение к миру, как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь любовь обменивать на любовь, доверие только на доверие и т. д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на других людей, то ты должен быть человеком действительно стимулирующим и двигающим вперед других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определенным, соответствующим объекту твоей воли, проявлением твоей действительной индивидуальной жизни.

Эта страничка «Экономическо-философских рукописей» — один лишь эпизод творческого соучастия великих поэтов в развитии Марксовой мысли. Их было множество. Трудно найти том в Собрании сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, где бы не встретились их имена. И везде они выступают как крупнейшие авторитеты человековедения, как живые свидетели истории, как боевые соратники на поле брани. Если встречи с древним трагиком Эсхилом можно еще исчислять полутора десятком раз, то имя Шекспира встречается в сочинениях не менее чем в 150 случаях и почти столько же раз имя Гёте. Весь строй, все богатство культуры Марксова языка они как бы пронизали током своего благотворного влияния, раскрасили художественным многоцветьем. Как раз стилевые особенности, литературный почерк Маркса дают нам дополнительное объяснение, почему именно эти трое были выделены им из океана поэзии, — ему импонирует в их литературном слоге философичность, драматическая напряженность, масштабная образность, человеческая страстность.

Маркс, наверное, сам не мог представить, каким запасом строф обладает его память. Поэтические образы, метафоры, сравнения, казалось, сами собой вплетаются в речь, возникают из-под пера. Гёте, как свидетельствует Лафарг, Маркс знал наизусть. «Ежегодно перечитывал он Эсхила в греческом оригинале; его и Шекспира он любил как двух величайших драматических гениев, которых породило человечество. Шекспира, которого он особенно любил, он изучал специально».

Сначала об Эсхиле. Отношение к нему самым красноречивым образом характеризует тот факт, что эсхиловского Прометея, самоотверженного бунтаря-богоборца, Маркс берет себе в спутники, приступая к первому научному труду. И вовсе не случайно он посвящает этот свой труд — докторскую диссертацию любимому старшему другу — отцу Женни, Людвигу фон Вестфалену, который «никогда не отступал в страхе перед мрачными тенями ретроградских призраков», всегда приветствовал прогресс «с энтузиазмом и серьезностью, присущими истине», всячески поощрял таланты юного Маркса и привил ему эстетический вкус, пытливый интерес к античности.

Классические трагедии Эсхила самым достоверным образом, в лицах и картинах возрождают из небытия античное общество, раскрывают перед Марксом изначальный опыт социальной борьбы. В них он может noстигать гуманистический идеал, цель и смысл подвига античного бунтаря («Прикованный Прометей»); уроки первого народовластия («Семеро против Фив»); может исследовать социологию семьи в Древней Греции («Орестея»). Марксу понятен и близок проповедуемый Эсхилом идеал человеческой солидарности. Даже м^ого лет спустя после ученичества в непростом житейском объяснении с другом, пылким революционером Иоганном Беккером, он неожиданно вспомнит слова Эсхила: «Надо стремиться добывать себе мирские блага, чтобы помогать друзьям в нужде!» — и отметит их глубокую человеческую мудрость, их родственность коммунистическим воззрениям.

Уже с порога сорокалетия, объясняя себе притягательную силу неповторимых творений древних, Маркс рассуждает:

— Мужчина не может снова превратиться в ребенка, не впадая в ребячество. Но разве его не радует наивность ребенка и разве сам он не должен стремиться к тому, чтобы на более высокой ступени воспроизводить свою истинную сущность? Разве в детской натуре в каждую эпоху не оживает ее собственный характер в его безыскусственной правде? И почему детство человеческого общества там, где оно развилось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень? Бывают невоспитанные дети и старчески умные дети. Многие из древних народов принадлежат к этой категории. Нормальными детьми были греки. Обаяние, которым обладает для нас их искусство, не находится в противоречии с той неразвитой общественной ступенью, на которой оно выросл.о. Наоборот, оно является ее результатом и неразрывно связано с тем, что незрелые общественные условия, при которых оно возникло, и только и могло возникнуть, никогда не могут повториться снова.

Теперь о Шекспире. Его имя Маркс, естественно, ставит первым. Они особенно близки друг другу, эти два титана. Маркс не только более всего наслаждался творениями Шекспира, но и чаще всего сопереживал с ним свои идеи. Драмы и трагедии поэта интересовали его не только как полотна олицетворенной истории. В Шекспире, по мысли Энгельса, «выявилось понятие абсолютного характера». И эти-то характеры как «абсолютные частицы» сделались строительным материалом в структуре Марксовой мысли. Маркс «ошекспиривает», раскрывает через человеческие страсти даже самые абстрактные, казалось бы, понятия политической экономии.

Полемизируя с буржуазными теоретиками, Маркс как-то, смеясь, попрекнул их тем, что уже Шекспир два с половиной века назад лучше их разбирался в сущности денег. И когда ему предстоит окончательно шлифовать первый том «Капитала», он берет себе в надежные союзники великого поэта.