На высоком, хорошо увьюженном сугробе я заметил следы чьих-то очень легких лап с крохотными коготками. Следы тянулись вокруг дуплистого пня, пропадали под снегом, снова появлялись на его обледенелых залысинах, опять прятались в норке. Я понял, что тут бегал горностай, маленький, снежно-белый зверек с ценной шкуркой и кровожадностью, которой мог бы позавидовать тигр. Раньше мне удавалось наблюдать горностая раза два. Помнится, ничего особенного в его поведении я тогда не заметил. Видел лишь, как он, задушив полевую мышь, тащил ее к себе в нору. Но, услышав по дороге писк другой мыши, сейчас же бросил первую и устремился в погоню за новой жертвой. «Вот жадина», — подумал я тогда, хотя мне вовсе было не жалко мышей.
След зверька пролегал по краю небольшой поляны в стороне от трех тетеревиных лунок. Признаться, сначала я не уловил между ними и следом никакой связи. Да и вообще уже хотел двигаться дальше — мало ли в лесу следов, не стоять же над каждым до заката. Только вдруг над поляной мелькнула тень и в снег бултыхнулся черный как уголь косач. Нырнул и пропал. А следом за ним еще два и тетерка. Вот как в лесу бывает. Весь день ходил, ничего не видел. А тут сами прилетели. Не ко мне, конечно, а ночевать здесь собрались. Но уж не упускать же такую добычу. Я дал им успокоиться, снял со спины ружье, стою, думаю, с какой стороны лучше к ним подойти, чтобы при взлете не подбить тетерку. Решил для начала отступить в глубь леса, сделать маленький обход, а потом гнать птиц прямо на солнце. Попав под яркий свет, косачи, как фазаны, взвиваются к небу. А мне только того и надо, чтобы они не сразу за деревьями скрылись.
Оглянулся я назад, чтобы ненароком при отступлении за какую-нибудь валежину не зацепиться и не наделать шуму, да так и застыл. Сидит на дуплистом пне, вокруг которого следы вились, призрачно-белый зверек вершков пяти в длину и смотрит на меня немигающими бусинками. Горностай! Посмотрел минуту, вытянулся, как змея, повернул головку к лункам и носиком пошевелил. Потом быстро сжался весь, как пружина, — и шмыг с пня на сугроб, только спина мелькнула. Снежной струйкой добежал до крайней лунки, что от старой тетеревиной ночевки осталась, и пропал под снегом.
Восхитился я бесстрашием зверька. Ведь видел он меня, а не испугался и охоты не бросил. И тут же подумал: «Неужели и впрямь он на тетерева бросится? Ведь птица и размерами, и весом куда как больше его!» И хотя от бывалых людей слышать приходилось, что такие случаи бывали, говоря по правде, не очень верилось этим рассказам. Уж ладно соболь, тот хоть покрупнее, а то горностай. Но пока я стоял да раздумывал, зверек делал свое дело. И скоро из-под снега с шумом вылетел косач — красная бровь. За ним второй. И тут я увидел такое, что чуть не рассмеялся.
Из лунки вместе с косачом вылетел горностай и, раза два перевернувшись в воздухе, шлепнулся на снег. Плохо, должно быть, вцепился в косачиную шею, коль так недалеко прокатил он его на себе верхом. Косач не успел еще и над лесом подняться, а он уже в новую лунку юркнул, только черный кончик хвоста мелькнул. Но там, очевидно, были уже настороже, потому что две оставшиеся птицы тотчас вылетели с большим шумом вслед за первыми, и зверю ничего не оставалось сделать, как, высунувшись из-под снега, проводить их глазами.
…Маленький след попался мне на опушке, а картину благодаря ему я увидел интересную, да и бывалым людям с тех пор стал охотнее верить.
ГОЛУБЫЕ БЛЕСТКИ
Ночью хмурилось небо и кружился снег, а утром все неузнаваемо изменилось. Ветер утих, и воздух застыл неподвижно. Солнце взошло над лесом в девятом часу огромным красным шаром. Пронизав морозную дымку, оно поднялось в вышину и, поглотив синеву предутренних сумерек, прояснилось до яркой голубизны.
Вчера с вершины холма были видны заснеженное поле, полоска оврага и маленький перелесок. Где-то невдалеке за перелеском небо сливалось с землей, и дальше ничего уж нельзя было разобрать: затканный снегом воздух даже в полдень был непроницаем. А показалось солнце, и окрестности узнать нельзя. Окружающий мир словно раздвинулся. Открылись дали, выросли, точно из-под земли, рощицы берез, поросли осинника. В поле, залитом ярким светом, отчетливо обозначилась каждая травинка: и несжатые метелки желтеющего овса, и коричневые стебли конского щавеля. Кусты темно-красной вербы, тесно прижавшись друг к другу, то тут, то там заалели на снегу. Посеребренные утренним морозцем пучки зеленых иголок сосны заблестели своими острыми кончиками, отливая чуть видимой голубизной. Везде, куда ни глянь, воздух необычайно прозрачен и ясен. Он даже, кажется, немного светится, особенно над гребнями сугробов и занесенными снегом лапами елей. Деревья из грязно-серых стали разноцветными: верхушки у них зарумянились, толстые стволы запестрели под яркими бликами. Березы словно вымылись, припудренные инеем, стоят совсем белые. Тонкая, шелковистая кора молодой сосны золотится под солнцем, как янтарь. У елей червонным золотом горят гирлянды шишек. На шишках, как алмазы, там и тут блестят капельки смолы. Елки выглядят самыми нарядными: на них даже снег лежит как-то особенно, словно для украшения.
Но поле краше всего. Вглядитесь в бесконечные переливы его красок! На первый взгляд оно только белое. Но присмотритесь внимательнее — и по белому глаз непременно увидит, словно кисею, еще что-то голубое. То ли это небо отражается в снежной равнине, то ли тени сгустились тут? Но голубизна видна. В низинах и под кустами она даже сливается в заметную синеву.
А сколько сверкающих точек разбросано вокруг! Снежинки искрятся то ярко-зеленым, то нежно-розовым светом, видна в них и мягкая белизна перламутра, и крохотные, как булавочные головки, брызги красного цвета. Белые искорки, фиолетовые, и голубые блестки. Их много. Все поле усыпано ими. Вдали они почти сливаются с небом, и весь снег там кажется голубым.
В снежной русской зиме иногда бывает столько очарования, столько прекрасных, неповторимых моментов, что даже самый простой и обычный для нашей полосы пейзаж может вдруг показаться необычайным по богатству красок и выразительности. В такой картине все ласкает душу: и заснеженные долины, и темнеющая змейка дороги, протянувшаяся от деревни к деревне, и дремлющий лес, окутанный полупрозрачной дымкой мороза.
Часто приходит в голову мысль: зачем люди в поисках красивого едут куда-то за тридевять земель и ищут там его у берега моря или в высоких горах? Разве меньше прелести в долинах рек и в просторах полей? Нет, тут все есть! Приглядитесь только! И пышность, и простота, и глубокая задумчивость, и сдержанная суровость.
Куда хочешь поезжай, но нигде не найдешь такой гармонии величественности, проникновенного лиризма и скромности, какая встречается в нашей среднерусской природе. Не фантастичность форм, не вычурность красок привлекательны здесь, а доступная всем и каждому красота возделанной и давно уже обжитой человеком земли. Сейчас она скована морозом, спит, набирает сил. А придет март — растают голубые блестки и зазвенит долина холодной ручейной водой.
ПЕРВАЯ ОТТЕПЕЛЬ
Оттепель наступила перед самым Новым годом. С утра безоблачное голубое небо заволоклось низкими грязно-серыми тучами, дунул теплом сыроватый западный ветер, и мороз сразу же обмяк.
В городе грязь, слякоть. Стены домов, выжав колючий холод, покрылись испариной и побелели. Воздух наполнился туманом, потерял прозрачность и легкость, и каменные громады от этого совсем посерели.
В деревне оттепель не такая сильная, но и там в избах оттаяли окна. Причудливый узор морозного кружева мутным потоком расплылся по стеклу. Снег чуть заметно осел, оттаяв крохотными лунками вокруг деревьев.
В лесу тишина, только синицы звенят, обрадовавшись теплу. Да и не одни они ликуют сейчас; вся природа, словно истомившись за долгую стужу, обвеянная теплом, с облегчением вздохнула, как во сне. Вздохнула, но не проснулась. Сон ее крепок, и ей еще долго спать, дожидаясь весны.
Зимняя оттепель скучна. Сердце не чувствует в ней радости. Душу не волнует трепетный прилив новых сил. Нет солнца, нет звонкой искристой капели, нет луж, полных отражения бездонной синевы.
Прошел день. За ним второй. Тучи опустились к самой земле. За ночь вдоль ската крыши наросла бахрома сосулек. Дым печей, с рассветом едва поднявшись вверх, тает в холодной туманной измороси, и не поймешь: то ли с туманом, то ли с капельками дождя опускается на землю.
К вечеру воздух немного прояснился, и неожиданно огромные махровые хлопья густо посыпались вниз. Все тотчас заволоклось непроницаемой пеленой. Черные коньки крыш, резные наличники окон, хворостяные плетни огородов — все скрылось под белым покровом. Змейка дороги, поля, лес, кусты красной вербы, рыжие осыпи оврага словно утонули в пучине снегопада.
Тонкие ветви осин стали вдруг очень похожими на кружева: каждый сучок оделся в пушистый наряд. Быстро стемнело. Желтый свет ламп, вырвавшись из темных окон, замерцал лишь в трех-четырех местах, а деревню уже и узнать нельзя. Словно сказочной стала она. Детвора катает комья снега, лепит баб. В тишине гулко раздаются веселые крики, смех. Дышится легко и свободно. Красив зимний вечер, когда в воздухе кружатся большие хлопья снега! Но лесу такой снегопад не на пользу. Снег липнет на каждый сучок, на каждый стебель, и ломаются ветви, не выдержав сырой и тяжелой ноши. Хорошо, если ночью поднимется ветер. Он раскачает деревья и сбросит на землю ненужный груз. А если ударит мороз? Все тогда смерзнется, и будет, согнувшись, стоять занесенный лес до самой весны.
Нет, не надо сейчас мороза.
ТОЛЬКО ВЕСНОЙ…
Как только отзвенела весенняя капель и кое-где подсохли поляны и тропы, я взял корзинку и отправился в лес собирать перезимовавшую под снегом клюкву. За мной увязалась моя маленькая племянница Марина. Не хотел я ее брать: уж очень много у нее разговоров всяких бывает. Но она поймала меня за руку.
— Мне, — говорит, — бабушка вчера книжку про лес читала. Там написано: «Весной все оживает». А что оживает?
— Природа, — объясняю я.
— Какая природа?