Положение, в общем, прежнее. Распадение Орды дает временно некоторую возможность для движения на восток (московская рать на средней Волге, в «Булгарах» — 1431), но образование Казанского царства вновь останавливает движение. В последний год века москвичи переходят Уральский хребет на севере (из бассейна Печоры, 1499), продолжая новгородские движение предыдущих столетий.
Неудачная попытка сбросить Орду в 1380-х годах возвращает московских князей на привычную колею союза с татарами: Василий I (1389–1425) при их помощи захватывает Нижний Новгород — узел двух конкурировавших до тех пор торговых путей — тверского и московского. Северо-восточный центр и Московское великое княжество с этих пор почти сливаются. Последний спор двух путей разрешается уже в форме усобицы внутри потомства Калиты (войны сына предыдущего, Василия Васильевича Темного, 1425–1462, с его дядей Юрием Галицким [Костромским] и сыновьями последнего — Васильсм Косым и Дмитрием Шемякой). Спор окончательно решается в пользу Москвы, только набеги татар (главные в 1408 и 1445, когда был взят в плен сам Василий Темный) напоминают Москве, что она не полная хозяйка. Успешнее идет начавшаяся еще в предыдущем столетии борьба с Новгородом из-за Заволочья. Москва теперь экономически господствовала над Новгородом, она могла не пустить к нему хлеба с «низу», т. с с юга, но в се же руках был весь рынок сбыта новгородских товаров. Ряд московско-новгородских войн (1417, 1441, 1456) кончаются формальным подчинением Новгородской республики московскому великому князю (вечевые грамоты действительны лишь с печатью великого князя, который получает право облагать новгородцев податью — «черным бором»). Последний удар Новгороду наносит сын Василия Темного, Иван III (1462–1503; с 1471 года Новгород становится в вассальные отношения к Москве, а его область оккупируется московской армией. Еще раньше (в 1456 г.) в такие же отношения попадает Рязань, а в 1485-м — Тверь. Год спустя эта старая соперница Москвы становится частью непосредственных владений Московского великого княжества, чем уже с 1463 года был другой верхне-волжский центр — Ярославль. Московское княжество превращается в государство Московское. Его «самодержавность» закрепляется формальным прекращением отношений к Орде (падение монголо-татарского ига, 1480), что имело мало значения, ибо настоящими противниками были не Орда, а Казань и Крым.
В Новгороде торговый капитализм окончательно складывается и переходит к эксплуатации массы населения (подобно тому, как это было в Западной Европе XIV в.), которое реагирует на это так же, как и на Западе (новгородское восстание, 1418). Но в первое время это идет лишь на пользу более отсталой Москве, которая опирается на новгородские раздоры при покорении Новгорода. В самой Москве начинает намечаться расслоение феодального общества: ниже крупного вотчинного землевладения старых бояр и бывших князей просвечивает более широкий слой мелкого, но честного землевладения (будущего дворянства). В раздел между ним идут конфискованные земли новгородского боярства, и оно является уже политической силой (совещание Ивана III со «всеми воями» в 1471 году перед походом на Новгород). Усиление влияния московской буржуазии сказывается в разгроме новгородской торговли (1494 — закрытие немецкого двора в Новгороде, что означало переселение центра заграничной торговли в Москву). Превращение Московского княжества в государство, охватывающее оба старых центра, северо-западный и северо-восточный (в юго-западном утверждается Литва, см. соседний столбец), создаст новую идеологию: после «измены» Константинополя, признавшего в 1439 г. власть папы, московская церковная интеллигенция начинает учить, что центр православия отныне Москва — «третий рим»; отсюда логически вытекало, что московский великий князь есть наследник византийских императоров (внешнее выражение это нашло в женитьбе Ивана III на византийской принцессе Зое — у нас названной Софией — Палсолог в 1472 году). Новая идеология осмысливает такие факты, как захват Новгорода, облеченный в форму крестового похода, прекращение подчинения Орде и т. д. Комбинация «московский князь — церковь» сохраняется, но приобретает иной смысл: наверху становится князь, а церковь — его служебная сила. Попытки отдельных представителей власти обойтись вовсе без церкви (ересь «жидовствующих») оказываются преждевременными, но делают церковь еще более смирной и послушной. Издание Судебника фиксирует право нового государства (1497).
Союз Литвы и Польши против Немецкого ордена даст блестящие результаты в начале века (1410 — разгром «крестоносцев» при Танненберге). Но затем Литва быстро подпадает под влияние экономически более развитой Польши, которая вытесняет литовцев из юго-западной Руси и полонизирует саму Литву. На месте литовско-русского государства начинает складываться польско-литовское (соглашение в Городно, 1413, — общий литовско-польский сейм). Поворот польско-литовской политики на запад и юг ослабляет Литву на востоке, где бывшие черниговские княжества переходят к Москве. Война Литвы против Москвы (1499) кончается поражением литовцев. Одновременно Москва, начиная пробиваться к берегам Финского залива, вступает в борьбу с другим остатком немецких «крестоносцев», Ливонским орденом (постройка Ивангорода против Нарвы в 1492).
XVI век
Открытие Америки и морского пути в Индию имеет следствием новую передвижку мировых путей, несравненно крупнее той, которую произвели крестовые походы. «Средиземные» моря (южное, собственно так называемое, и Балтийское, «Средиземное» море Северной Европы), с впадающими в них реками, отступают на второй план и сохраняют лишь местное значение. Настоящей всемирной торговой дорогой становится океан, и руководящее значение сохраняют или приобретают лишь страны, владеющие выходами на океан. Из передовых стран средневековья в таком положении оказывается лишь Франция, рядом с ней выдвигаются не игравшие до тех пор большой международной роли Англия и Испания. Напротив, Германия, с се Рейном и балтийскими портами, центр средневекового торгового оборота, занимает уже второе место. И совсем теряет какую-либо руководящую экономическую роль Италия — колыбель европейского торгового капитализма XI–XIII веков, еще в XV веке во многом показывавшая дорогу другим странам (банки и мануфактуры Флоренции, венецианская и генуэзская торговля; Америку открыл итальянец Колумб, действуя по плану итальянского географа Тосканслли; итальянское искусство эпохи «Возрождения» носит мировой характер и т. д.). Упадок Италии сделал совершенной бессмыслицей господство римской церкви над всей Западной Европой. Оттого описанный экономический переворот сопровождается на всем Западе завершением того процесса образования национальных церквей, который начался для Франции и Англии еще в XIV веке и продолжался для центральной Европы гуситскими войнами XV века. Причем для идеологического обоснования своей борьбы с Римом реформаторы (Лютер, 1483–1546, в Германии, Кальвин, 1509–1564, в романских странах и др.) в большей или меньшей степени пользовались идеями Возрождения, возникшими в мелкобуржуазной ремесленной среде и сводившимися в основе к индивидуализму, требованию свободы личного суждения, критики и т. д.
На деле «свобода» нужна была лишь, пока шла борьба со старой церковью: как только возникала новая национальная государственная церковная власть (монархическая в лютеранской Германии и Англии, по большей части республиканская, но узкобуржуазная у кальвинистов), она к своим противникам применяла все приемы инквизиции. Наивнее поняли «свободу» народные массы, которые увидели в реформации свержение всякого гнета, не только староцерковного, для массы в это время уже и не очень тяжелого (Крестьянская война в Германии, 1524–1525, Фома Мюнцер; анабаптисты в западной Германии, в Мюнстере, в 1536-м; и то и другое восстания были подавлены имущими классами с варварской жестокостью).
Образование крупного государства в средней России (Московское государство к XVI веку охватывало приблизительно теперешние губернии: Московскую, Тверскую, Новгородскую, Череповецкую, Псковскую, восточную часть Смоленской (город Смоленск перешел в московские руки в 1522 году), северные части Калужской и Тульской, Рязанскую, Владимирскую, Нижегородскую, Иваново-Вознесенскую, Костромскую, Ярославскую, Вологодскую, большую часть Северо-Двинской и Архангельской) дало сильный толчок возобновлению колонизации в южном и юго-восточном направлениях, остановившейся с XIII века. Московское государство начинает наступать, с одной стороны, в Поволжье (постройка Свияжска — 1550, взятие Казани, 1552, Астрахани, 1556, постройка Самары, Саратова, Царицына и Уфы, 1580), с другой — в южнорусские степи (граница, проходившая в XV веке по Оке, берег которой для москвичей был «берегом» вообще, и ес верхнему притоку, Угре, передвигается на линию Рязань — Тула — Одосв — Мцснск, с рядом форпостов еще южнее: Орел, Новосиль, Данков в 1560-х годах, Ливны, Воронеж, Елец, Кромы в 1580–1590 годах; самым южным был Белгород). Вся эта колонизация носит государственный характер и руководится из центра; еще южнее захлестывают волны нелегальной, казацкой колонизации (первые упоминания о донских, волжских и уральских — «яицких» — казаках в 1540 году). На востоке эта «вольная» колонизация, под непосредственным руководством торгового капитала (Строгановы), начинает завоевание Сибири (поход Ермака, 1581–1582); государственная колонизация здесь идет уже по ее следам (закладка Тюмени — 1585, Тобольска — 1587, Нарыма — 1596 и Томска — уже в 1604).
На внешней политике московских государей XVI века (Василий III, 1505–1533, Иван IV «Грозный», 1533–1584, Федор Иванович, 1534–1598) уже определенно начинают отражаться интересы начинающего концентрироваться в Москве торгового капитала (ср. Францию и Англию XIV века). Московское правительство все более и более сознательно стремится к разрешению двух задач: 1) захватить в свое монопольное обладание речной путь из Европы в Азию (Балтийское море — Волга — Каспийское море) и 2) непосредственно связаться с «океанскими» западными странами. Кульминационного пункта эта политика достигает при Грозном в 1550-х годах, когда, с одной стороны, Москва становится хозяйкой всего волжского пути до самого Каспия, с другой — устанавливаются прямые сношения Москвы с Англией (Ричард Ченслер в Холмогорах и Москве в 1553 году, посланник Ивана IV, Непея, в Лондоне в 1557). Попытка выпрямить слишком кружной (Волга — Северная Двина — Белое морс — Ледовитый океан — Атлантический океан) на полгода запертый льдом путь, захватив один из балтийских портов (Нарву, в 1558 году), привела к ливонской войне сначала с государством, основанным некогда крестоносцами (Ливонский орден), позже с Швецией и Польшей, которая в руках Стефана Батория (1576–1586) и оказалась противником, неодолимым для Московского государства. Нарва была потеряна, и неудача первой попытки пробиться к берегам Балтики закреплена перемириями с Польшей (1582) и Швецией (1583). Возобновление наступления в 1590 году несколько сгладило впечатление ливонской неудачи, но не имело дальнейших последствий. Успешнее шла борьба на юге и на востоке, где не было таких противников, как Польша (см. соседний столбец слева). Но и тут крымские татары отвечали на московское наступление довольно жестокими ударами: особенно памятны остались москвичам набеги 1521 года и еще более 1571 года, когда крымцы сожгли весь московский «посад», не успев взять только Кремля. Но закрепить результаты этих набегов татары уже не могли и не задержали даже ими сколько-нибудь серьезно московского наступления (см. соседний столбец слева).
Основным фактом внутренней истории Московского государства XVI века является закрепощение крестьян, развертывающееся в форме длительного процесса, корни которого уходят еще в XV веке (Псковская судная грамота и монастырские документы), а результаты закрепляются лишь в следующем — XVII веке. В основе процесса лежало начинавшее развиваться в связи с общим развитием обмена торговое земледелие. Процесс обостряется во второй половине века, благодаря массовому отливу населения, вследствие колонизации на юг и юго-восток. Обострение выразилось рядом указов о беглых, один из которых, 1597 года, послужил основанием для легенды о государственном прикреплении крестьян, имевшем место якобы в 1592 году. Отсутствие формальной правительственной меры не мешает, однако, тому, что именно в это время зависимость крестьян от помещика чрезвычайно возросла (особое значение имели переписи 1590–1593 годов). Другим последствием запустения центральных уездов, наряду с погоней помещиков за рабочими руками, была свирепая борьба из-за земли между средними и мелкими землевладельцами нового предпринимательского типа (дворянство), с одной стороны, и старыми феодальными вотчинниками (бояре и монастыри) — с другой. При этом обе борющиеся группы старались иметь на своей стороне нарождающуюся буржуазию, и обе одинаково стремились закрепостить крестьянство. Крупная буржуазия держалась сначала союза с боярами (особенно после московского бунта 1547 года) и от боярского правительства добивалась льгот (земские уставные грамоты, первая Важская, Архангельская губернии, 1552, отдача на «веру» сбора налогов крупным капиталистам с 1551. Губные учреждения — полицейский террор для крестьянства, 1539). Но общий реакционный характер боярской политики (Стоглавый собор, 1550, закрепление наследственных прав знатных боярских семей, составление «родословца», около того же времени; тогда же составлен Царский судебник), а особенно ливонская неудача отбросили ее к дворянству. Переворот 1564–1565 годов (опричнина) дворянство и торговый капитал делают уже вместе. 1566 — первый Земский собор, 1584 — стеснение монастырского землевладения (отмена «тарханных грамот», обеспечивавших за монастырями их имения).
1569 — Люблинская уния; юго-западная Русь переходит непосредственно к Польше. 1596 — Брестская церковная уния — отделение «хлопской веры», православия, от «панской» — католицизм и униатство. «Хлопская» становится знаменем крестьянско-мещанского движения, опирающегося на казачество. 1499 — первое упоминание о запорожцах; 1572 — попытка подчинить запорожцев польской администрации; 1595–1596 — начало больших казацких восстаний — бунт Наливайки и Лободы.
XVII век
Продолжается эволюция, начавшаяся в предшествовавшем столетии. На первом плане остаются «океанские державы», Германия падает все более и более, став уже в первой половине века объектом борьбы опередивших ее стран (Тридцатилитняя война, 1618–1648). Но в этой борьбе рядом с Испанией (действующей через посаженную сю в Австрии династию наследников короля испанского и императора германского, Карла V, 1500–1558) и Францией выступает как решающая сила и северная «средиземноморская» неокеанская держава Швеция (Густав Адольф, 1594–1632); мировые захваты торгового капитализма океанских стран дают новый толчок в балтийской торговле, связывающей «океанские» государства с Восточной Европой, откуда к ним идет сырье (железо и лее из Швеции, хлеб из Польши и т. д.). Здесь до уровня «великих держав» поднимаются раньше других Польша и Швеция (см. последний столбец справа), позже Пруссия (Фридрих Вильгельм, «великий курфюрст», 1640–1688), составившаяся из остатков Немецкого ордена на нижней Висле и колонизованных немцами в середине века славянских областей к востоку от Эльбы, и Россия. Но соотношение между самими океанскими странами меняется. Ранее всех выступившая и захватившая обширнейшие колонии Испания, величайшая держава XVI века, господствовавшая до начала XVII века и в военном, и в культурном отношении (испанская литература — Сервантес, — испанское искусство приобретает мировое значение), после ряда неудач, начинавшихся катастрофой грандиозной испанской экспедиции против Англии (так называемая «непобедимая армада», 1588), сходит на второй план, а к началу следующего столетия падает до положения Германии, становясь объектом англо-французской борьбы («война за испанское наследство» начинается в 1701). Великими океанскими державами становятся Франция и Англия притом в XVII века более первая, чем вторая (ей принадлежала большая часть доступной тогда для европейцев Северной Америки колонии в Индии и т. д., но и в Англии уже с 1602 года действует Ост-Индская кампания). Быстрое развитие капитализма в этих двух странах приводит к окончательной ликвидации феодальных отношений и в той, и в другой, но в диаметрально противоположных направлениях: в Англии после «Великого Бунта», являющегося одновременно последним взрывом «народной реформации» (1642–1649, см. предыдущую таблицу), окончательно утверждается парламентаризм (вторая революция — 1688). Во Франции после ряда неудачных восстаний дворян и отчасти буржуазии окончательно складывается централизованная бюрократическая монархия (Людовик XIV, 1643–1715). То же развитие капитализма дает в Англии, во Франции и в следующей за ними на третьем месте Голландии могучий толчок развитию научной и философской мысли (Декарт, 1696–1650, и Спиноза, 1632–1677, наносят смертельные удары средневековому богословию; Ньютон, 1642–1727, устанавливает первый научный закон, начиная тем ряд открытий, которые делают всякое вообще богословие невозможным).
На Востоке, почти не задерживаемый событиями, разыгрывавшимися в это время в центре (см. ближ. столбцы справа), продолжается захват русскими Сибири (1618 — основание Енисейска, 1628 — Красноярска, 1632 — Якутска; 1646 — Поярков достигает берегов Охотского моря, 1648 — Дежнев проходит будущим Беринговым проливом из Ледовитого океана в Тихий).
На юге эти события на четверть века задерживают наступательное движение и даже отодвигают границу назад, сметя наиболее южные форпосты. Но уже к 1636 году вновь закрепляется «Белгородская черта», в Тамбове (построенном в том же 1636 году) смыкающаяся с «Симбирской чертой». К 1650-м годам к последней примыкает «Закамская черта», далее на восток заканчивающаяся Мензелинском. На западе колонизация идет уже с Украины; украинцы в те же десятилетия заселяют Полтавскую, Харьковскую, южную часть Курской и западную — Воронежской губерний. К концу столетия правительственная колонизация достигает берегов Донца, за казацкой вольной колонизацией остается только среднее и нижнее течение Дона.
Фронт русской внешней политики окончательно поворачивает на запад; набеги крымцев, в XVI веке еще серьезно беспокоившие центр, в XVII веке интересуют только население южного рубежа и становятся местным явлением. Вопросы жизни и смерти русского торгового капитализма решаются на берегах Балтийского моря и на Днепре. Здесь в первой половине столетия продолжается тот «отлив», который наметился к концу Ливонской войны (см. предыдущую табл.). Торговый капитал и выдвигаемые им правительства (Борис Годунов, 1598–1605; Василий Шуйский, 1606–1610; Михаил Романов, 1613–1645), схваченные с тыла восстанием эксплуатируемых масс или связанные необходимостью ликвидировать последствия такого восстания, не только вынуждены отказаться от наступления, но сдают одну позицию за другой. К 1610 году поляки занимают Москву, шведы — Новгород; на московском престоле оказывается на пару лет польский королевич. По Столбовскому миру с Швецией (1617) Московское государство получает обратно Новгород, но оказывается совершенно отрезанным от берегов Балтийского моря. По Деулинскому перемирию с Польшей (1618) Москва теряет Смоленск; с этой стороны государство Романовых возвращается к границам XV века. Первая попытка реванша кончается неудачей (нападение на Смоленск и Поляновский мир, 1634). Дела начинают поправляться, когда восстание эксплуатируемой массы охватывает восточные области Польско-Литовского государства (восстание Хмельницкого, см. последний столбец справа). Московские войска быстро завладевают всей Белоруссией и доходят до Вильни (1654); одновременно возобновляется борьба и с Швецией, причем двух фронтов для Московского государства оказывается слишком много; после неудачной осады принадлежавшей тогда шведам Риги здесь дело кончается вничью (Кардисский мир, 1661). Зато Польша, в то же время разгромленная Швецией, не только должна была возвратить Смоленск, но и уступить весь левый берег Днепра и даже Киев (Андрусовское перемирие, 1667). Конец века отмечен опять поворотом на юг, но уже более против Турции, чем против Крыма (взятие Азова, 1696).
Отлив населения на восточные и юго-восточные окраины, в связи с хищническим хозяйством первых «предпринимателей» — помещиков, приводит к быстрому истощению земли и колоссальному сокращению пашни в центральной России. Непосредственным результатом были неурожаи и голод, 1602–1604. На их основе развиваются, с одной стороны, безудержная хлебная спекуляция (где в последний раз ярко выступает церковный капитализм) и самые дикие формы закрепощения голодающего населения, с другой — массовый побег более стойких элементов крестьянства на «вольные» земли. Отношения между московским правительством и вольной казацкой колонизацией обостряются, как никогда раньше. Попытка «взять в руки» казаков (постройка Царева-Борисова у самой окраины донских поселений) ускорила взрыв. Казацкая революция пошла под знаменем «настоящего царя» Дмитрия Ивановича (будто бы сына Грозного) против узурпатора Годунова, 1604). Смерть Бориса (13 апреля 1605) и гибель его династии открывают эру новой политики («крестьянское законодательство» Димитрия — ограничение кабального холопства и смягчение указов о беглых). Боярско-купеческий заговор обрывает ее (убийство Димитрия 17 мая 1606), но новое правительство Василия Шуйского (реакционное — 15-летний срок для отыскания беглых) оказывается лицом к лицу уже не с одними казаками, а со всей восставшей массой (октябрь 1606 — Болотников под Москвой, октябрь 1607 — падение Тулы и смерть Болотникова, но уже в 1608 второй Димитрий в Тушине). Ни поддержка городов, охваченных демократической революцией (наивысший подъем во Пскове — август 1608), ни союз со шведами (1609) не могут спасти Шуйского, но союз со Швецией втягивает его в войну с Польшей. Имущие классы в безвыходном положении ищут помощи у последней и низлагают Шуйского в пользу польского королевича (февраль — август 1610). Выяснившееся бессилие Польши придаст смелости «национальному» капиталу (нижегородское ополчение — 1612), но восстановить «порядок» удастся лишь ценой еще пяти лет войны, приняв нового царя из рук казаков (тушинская кандидатура Романовых). К 1640-м годам удается прикрепить к местам сельское население (отмена сроков для отыскания беглых — 1645) и приручить мелкими поблажками казачество, не слишком прочно (1668–1670 — восстание Степана Разина). Последние всплески городского движения улеглись также лишь к концу века (новгородские и псковские волнения 1650 года, московские — 1648, 1662 [медные рубли], перерождаясь в «стрелецкие бунты» конца столетия). Тем не менее уже в середине века-второй Романов (Алексей Михайлович, 1645–1676) находит возможным закрепить право окончательно сложившегося крепостнически-бюрократичсского государства («Уложение царя Алексея», 1649). Как и в Западной Европе, торговый капитал создает себе национальную, подчиненную государству, церковь (суд над патриархом Никоном, 1666), что вызывает резкий отпор со стороны части духовенства, верной традиции XVI века (раскол).
Попытка польско-литовского правительства прибрать к рукам днепровское казачество, подобно тому как правительство Бориса Годунова хотело этого относительно донского (1635 — постройка Кодака в начале Запорожья, 1638 — отмена казацкого самоуправления), приводит в западной России к тем же результатам (1648–1649 — начало кретьянско-мещанско-казацкой революции Хмельницкого). Но восстание здесь идет успешнее благодаря лучшей организованности горожан и казаков, в пользу которых оно и оканчивается, и благоприятным внешним условиям (поддержка Крыма, Швеции, воевавшей с Польшей из-за Балтийского моря, и Москвы). Украина, в лице гетмана Хмельницкого, становится в вассальное подчинение царю Алексею (1654), скоро превращающееся в окончательное подданство (но остатки автономии сохраняются до середины следующего, XVIII века, как и самостоятельность Запорожья). Крестьяне снова попадают в крепостную зависимость от нового туземного (а не польского, или ополяченного, как раньше) дворянства, вышедшего из рядов казацкой старшины. Польша не могла более оправиться от двух ударов — казацкой революции, стоившей ей самых хлебородных провинций, и вторжения шведов, занимавших одно время Варшаву и Краков. С середины XVII века начинается упадок Польши.
XVIII век
Вес столетие наполнено прежде всего продолжением начавшейся еще в предыдущем ожесточенной борьбы между Англией и Францией из-за колоний. Война за испанское наследство (1701–1713) кончилась тем, что Франции удалось посадить на испанский престол «своего» короля, внука Людовика XIV, но Англия захватила Гибралтар), затем война за австрийское наследство (1741–1748; кончилась вничью), потом Семилетняя война (1756–1763; Франция теряет свои лучшие колонии в Северной Америке [Канада] и в Индии), наконец, участие Франции в войне за независимость Америки (1775–1783), которая кончилась образованием Соединенных Штатов, но колониального положения Франции не восстановила. Удар, нанесенный колониальному капитализму Франции, потряс все государство торгового капитала. Его диктатура, отлившаяся в самодержавие Людовиков XIV и XV (1715–1774), стала бессмыслицей. Среди буржуазии начинается движение против нее, идущее от либерализма и увлечения парламентскими порядками побеждавшей Францию Англии (Монтескье, 1689–1755; «Дух Законов») до идеологий последовательно демократических (Руссо, 1712–1778; Общественный договор) и увлечения порядками только что народившейся американской республики. В то же время городские и деревенские низы все нетерпеливее переносят гнет того же торгового капитала, восставая против наиболее к ним близкой и осязательной формы этого гнета, в виде феодальных привилегий землевладельцев в XVIII веке, игравших уже только роль пресса, при помощи которого из мелкого самостоятельного производителя выжимался прибавочный продукт. Между тем войны разорили Францию, королевская казна была пуста, и для ее пополнения пришлось воззвать к помощи «общественного мнения», созвав (1769) собрание представителей имущих классов (государственные чины). Это совпало с неурожаем и безработицей в городах, явившейся опять-таки следствием неудачной конкуренции с Англией. Для этой последней XVIII век был не только веком великих колониальных завоеваний, но также и веком быстрого расцвета обрабатывающей промышленности (первые шерстяные мануфактуры в Англии еще с XVI века); «промышленная революция XIII века» характеризуется тремя моментами: 1) ростом пролетариата под влиянием «первоначального накопления», 2) обилием ценного колониального сырья (хлопок, краски), 3) применением науки — выше всего стоявшей тогда в Англии — в промышленности (плавка чугуна на каменном угле — раньше плавили на древесном — 1735, литая сталь — 1750, прядильная машина — 1767, паровая машина Уатта — 1769, механический ткацкий станок — 1785). Во Франции также начал уже складываться промышленный капитализм (были и свои изобретения — паровой котел Папина — еще в 1680 году), но развитие его шло медленнее. Когда неудачные войны вынудили Францию заключить с Англией торговый договор, открывший французский рынок английским товарам, это вызвало закрытие во Франции фабрик и массовую безработицу. Столкновение короля Людовика XVI, 1774–1792, с государственными чинами и развитая на этой почве буржуазией агитация были искрой в порох; летом 1789 года в Париже произошло восстание, часть войск перешла на сторону народа, что обеспечило победу последнему (взятие Бастилии, парижской Петропавловки, 14 июля). Следом за парижскими рабочими и ремесленниками восстало крестьянство, начавшее громить помещичьи усадьбы. Испуганная результатами собственной агитации буржуазия быстро справилась с еще более перепугавшейся королевской властью, в первую минуту отменила феодальные привилегии (4 августа), но так как капитал был в них заинтересован, то под разными предлогами уступку взяли назад, заставив крестьян выкупить привилегии. Это вызывало все новые и новые восстания в провинции, а в Париже продолжали свирепствовать голод и безработица. Революция продолжалась, несмотря на попытку буржуазии ввести ее в русло (конституция — 1791) и даже подавить открытой силой (расстрел парижан на Марсовом поле 17 июня того же года). Наконец, крупнейшее из парижских восстаний (10 августа 1792) сбросило королевскую власть и вместе с ней буржуазное «законодательное собрание». Но пролетариат во Франции был еще слишком слаб и совершенно неорганизован. Движением овладела мелкая городская буржуазия, преимущественно парижская. Было созвано второе учредительное собрание (Конвент, 1792–1795; первым учредительным собранием объявили себя государственные чины 1789 года). Только к лету 1793 года удалось изгнать из него крупнобуржуазные партии (жирондисты — соответствовали нашим «кадетам»). Диктатура мелкой буржуазии держалась немного более года (2 июня 1793 — 27 июля 1794). Она довела до конца ликвидацию «старого режима», уничтожив без выкупа феодальные привилегии и провозгласив демократическую республику. В то же время она подавила контрреволюционное движение внутри страны при помощи террора и победоносно отбила нападение Австрии и Пруссии, вмешавшихся в пользу Людовика XVI; непобедимой осталась только Англия, продолжавшая добивать свою соперницу под предлогом борьбы с революцией. Измены и раздоры вождей мелкой буржуазии (Дантон, Робеспьер, Эбер, Шометт) создали благоприятную почву для буржуазной контрреволюции (заговор 9 термидора — 27 июля 1794). После этого гниение и распад демократической революции продолжались еще 5 лет, пока переворот 18 брюмера (9 ноября 1799) не привел к установлению военной диктатуры в лице Наполеона Бонапарта (1769–1821). Запоздалая попытка пролетариата захватить власть и установить социалистическую республику (Бабеф, 1760–1797) была последним отпором нараставшей буржуазной реакции. Начавшееся в XVII веке развитие научной философии в XVIII веке сосредоточивается главным образом во Франции, отливаясь в цельную систему материалистического «просвещения» и облекшись в популярную форму Энциклопедии (1751–1772).
В первой половине века колонизация продолжается главным образом на восток (постройка Екатеринбурга, 1723, перенесение «закамской» линии к Самаре, 1730, и постройка Самарско-Оренбургской линии в 1734–1744; русская колонизация доходит здесь до границ степей, отделяющих Поволжье и Приуралье от Туркестана), во второй — на юг и юго-восток. В 1731–1735 правительственная колонизация не шла еще дальше линии Верхнеднепровск — Змиев, то есть вне границ «империи» оставалась еще Екатеринославская губерния. 40 лет спустя «днепровская» линия спускается уже к берегам Азовского моря. После «первой турецкой войны» (1769–1774, см. столбец справа) вне границ остался только Крым; с его захватом — 1783 — границей России на юге стало Черное море. С конца 70-х годов начинается колонизация северного Кавказа («кавказская линия» по рекам Кубани и Тереку, 1779–1799). Вольная, казацкая колонизация с окончательным подчинением Дона (Булавинский бунт, 1708) и ликвидацией Запорожья (1775) сменилась колонизацией беглыми, формально уже внутри государственной границы, но с молчаливого согласия местных властей; так была колонизована Новороссия при Потемкине между 1-й и 2-й турецкими войнами Екатерины II (см. столбец справа). Запорожские казаки частью переходят на Кубань, частью выселяются за пределы России, в Турцию («некрасовцы»).
Внешняя политика России в XVIII веке отчетливо делится на 2 периода. До 1760-х годов она решительнее, чем когда-либо, ориентируется на Запад; столкновения с Турцией остаются эпизодами, еще более — попытки проникнуть в Среднюю Азию и завязать сношения с Дальним Востоком. С 1760-х годов, не оставляя западной ориентации, эта политика в то же время не менее решительно поворачивается к югу: борьба за Балтийское морс сменяется борьбой за Черное морс. Новый «западный» перерыв, до начала XX столетия последний, падает уже на первые годы XIX века. Интересы торгового капитала на всем протяжении XVIII века остаются господствующими: в этом отношении Россия, с опозданием на столетие, точно повторяет историю «океанских» держав XVII века. Первая война (так называемая Северная, 1700–1721, в союзе с Данией и Польшей против Швеции) выполняет в пользу русского и насчет шведского торгового капитала шведскую программу 1650-х годов: перенесение торговли с Белого моря на Балтийское, что означало увеличение торгового барыша вдвое, если не втрое. Швеция ожесточенно отстаивала свою балтийскую монополию (разгром русской армии под Нарвой — 1700), но после Полтавского поражения (27 июня 1709 года) должна была сдать русским почти все свои позиции на восточных берегах Балтики. По Ништадскому миру (1721) Россия получила не только Нарву, Ревель и Ригу, но и стариннейший шведский форпост на границе Новгородской области — Выборг. За шведами осталась только (до 1809 года) северо-западная (большая) часть Финляндии. С этого момента начинается политическое падение Швеции, как раньше, с середины XVII века, Польши. За этой последней остается до конца века Курляндия, с дальнейшими, уже незамерзающими, балтийскими гаванями — Либавой и Виндавой. Ради приобретения этих гаваней Россия вмешивается в Семилетнюю войну (см. 1-й столбец слева и последний справа) на стороне Франции, но в конечном счете, несмотря на отдельные победы русских войск над союзниками Англии — пруссаками, битва при Кунерсдорфе — 1759; набег на Берлин — 1760), неудачно. Дальнейшие захваты на Западе предпочитают делать поэтому в союзе со своей противницей Семилетней войны, Пруссией (раздел Польши, 1772, когда Россия получила Белоруссию, 1793 и 1795 годы, когда ей достались сохранившиеся еще в руках поляков остатки Украины [Волынь и Подолия; восточную Галицию получила Австрия], большая часть Литвы [меньшую получила Пруссия] и давно желанная Курляндия). Самостоятельно Россия вела политику на юге, эпизодически уже в первой половине века (Прусский поход Петра, 1711, взятие Очакова Минихом, 1737), систематически с 1768 года (Первая турецкая война, закончившаяся Кучук-Кайнарджийским миром, открывшим России выход в Средиземное море, то есть наиболее прямую и удобную дорогу на Запад, 1775, и Вторая турецкая война, 1787–1791, закончившаяся миром в Яссах). Без будущности осталось пока движение на юго-восток, открывшееся персидским походом Петра (1722–1723) и экспедицией Бековича-Черкасского в Хиву (1716). Основная цель его для того времени — захватить в русские руки начало торгового пути Каспий — Волга — Балтийское морс из Азии в Европу фактически была достигнута — на Каспии не было другого флота, кроме русского. Захват же колоний входил еще только в проекты, но не в реальные ближайшие цели русского меркантилизма XVII–XVIII веков. Остатками борьбы за северный конец того же пути, Балтийское морс, были две войны со Швецией (1741–1743 и 1788–1790), лишний раз подчеркнувшие бесповоротный упадок шведского влияния к востоку от Балтики и послужившие прологом к окончательной потере Швецией всех се забалтийских владений (Финляндии в 1809). Последний год века отмечен участием России в коалиции против революционной Франции (1799) — первый акт формального русско-английского союза, намечавшегося в течение всего столетия, особенно на почве общих интересов русского и английского торгового капитала в Черноморье.
Во внутренней жизни царствование Петра (1682–1725) было последней и чрезвычайной яркой вспышкой русского торгового капитализма первоначального типа, аналогичного западноевропейскому XIV–XVI веков. Никогда в России, ни раньше ни после, торговые интересы и торговая буржуазия не играли такой роли. Но русский торговый капитал оказался слишком слаб, чтобы выдержать прямую конкуренцию с западноевропейским. Европейский капитал (преимущественно англо-голландский) больше выиграл от «реформы», чем туземный, русский, и оттеснил последний на второй план. На такой почве неизбежна была реакция, которая должна была принять антибуржуазный характер, поскольку неудачу потерпела диктатура торговой буржуазии. Этой дворянской реакцией наполнены все следующие за Петром царствования: Екатерины I (1725–1727), Петра II (1727–1730), Анны (1730–1740), Ивана VI (1740–1741), Елизаветы (1741–1761) и Петра III (1761–1762). Перелом наступает с 1760-х годов, когда, под влиянием дифференциации населения, развития отхожих промыслов, начинает расширяться внутренний рынок, наряду с усилением русского вывоза, главным образом сырьевого, но отчасти и в виде полуфабрикатов (железо) и даже фабрикатов (холст). Обрабатывающая промышленность, которая, несмотря на все «поощрения», чахла в первой половине века, начинает развиваться во второй, сначала как придаток к крепостному имению. Настоящего промышленного капитализма Россия XVIII века, таким образом, еще не знала. Тем не менее в 1725 году в России было всего 195 фабрик и заводов, кроме горных, а в 1796 году уже 1161 (главнейшими датами развития русской крупной промышленности могут служить: 1612 — первый железоделат. завод, 1634 — первый стеклянный завод, 1650 — первая суконная фабрика (мануфактура), 1712 — указ Петра «о размножении заводов», 1714 — первая шелковая мануфактура, 1717 — первая игольная мануфактура, 1721 — разрешение покупать деревни к фабрикам). Создание буржуазной администрации в центре и на местах приходится на 1698 (первый указ о ратуше) — 1700 годы; в 1703 году ратуша (собрание крупных купцов) получило право контроля над употреблением собранных ею денег. Но уже в 1707–1708, с возникновением губерний, на первый план выступило военное, т. е. дворянское, начальство. Контроль остался за буржуазией дольше всего (1711, фискалы «из какого чина ни есть»), но фактически, по мере того как с катастрофической быстротой росло государство торгового капитала, власть переходила к бюрократии (1711 — сенат, 1718 — коллегии, 1722 — генерал-прокурор). Главнейшие даты дворянской реакции: 1730 — попытка навязать Анне дворянскую конституцию, 1762 — манифест «о вольности дворянства» (освобождение от повинностей, особенно тяжелых в эпоху Северной войны), 1785 — жалованная грамота дворянству; но это лишь позднее осуществление пожеланий, высказанных дворянством еще в 1767 году («Комиссии для сочинения нового Уложения»). На деле с промышленным оживлением второй половины века во главе дворянства становятся экономически прогрессивные элементы («дворянская буржуазия»; основание Вольного экономического общества, 1765), а политически пугачевщина (восстание казаков, уральских горнорабочих и крестьян восточной России в 1773–1774 годах, как ответ на усилившуюся капиталистическую эксплуатацию), вместо ограничения самодержавия, поставила на очередь полицейскую диктатуру, первым представителем которой явился фаворит Екатерины II (1762–1796), Потемкин (умер в 1791). При продолжавшем ту же политику Павле, сыне Екатерины (1796–1801), гнет становится невыносим для самого дворянства. Основной мерой Павла было почти полное упразднение дворянского самоуправления, служившего единственной сдерживающей силой бюрократии на местах (1775 — положение о губерниях). Еще раньше полицейская диктатура вызывает отпор со стороны зарождающейся интеллигенции (Радищев, «Путешествие из Петербурга в Москву», 1790). К числу общих мер, заканчивающих в XVIII веке образование централизованной бюрократической монархии, принадлежат уничтожение внутренних таможен (1753) и конфискация правительством Екатерины II монастырских имений (1764); еще раньше, при Петре, было закончено образование государственной церкви учреждением Синода, фактически заведывавшегося чиновником — обер-прокурором (1721).
В XVIII веке окончательно падает великая держава XVI столетия, Польша. Слегка оправившись от своих неудач середины XVII века (царствование Яна Собеского, 1673–1696), она была вновь расшатана ударами Северной войны, доставшимися более всего на се долю. Для развития польского торгового капитализма было роковым отсутствие выходов к морю; в то время как Россия складывалась около большого торгового пути, постепенно завладевая веем его протяжением, поляки лишились выходов к Черному морю, не владея вполне и выходами на Балтийское. Политически уже в 1730 году Польша стала так низко, что вопрос о польском короле решался в Париже, Вене и Петербурге, а не в Варшаве (так называемая «война за польское наследство»). В 1760-х годах русский и прусский резиденты в Варшаве распоряжались в Польше как в своей провинции, держа на своем жалованье группы польских помещиков. Попытка Франции вмешаться в дело (Барская конфедерация — 1768) только ускорила первую катастрофу — раздел 1772 года. Лишь под самый конец века буржуазия, крупная (конституция 3 мая 1791) и мелкая (восстание Костюшки — 1794), пытается взять дело в свои руки, но слишком поздно: Польша была уже не в силах бороться с коалицией России и Пруссии. Эта последняя вместе с Австрией, то есть пестрой кучей земель, теми или иными путями сосредоточившихся в руках Габсбургской династии (потомство брата Карла V, см. XVII век; Австрия, Венгрия, Богемия, Тироль, южнославянские земли и пр.), и выдвигаются теперь на место ближайших соседей Российской империи, сменяя Польшу и Швецию. В XVIII веке между Австрией и Пруссией уже начался тот спор за первенство в центральной Европе, который закончился только в следующем столетии (1866). Во время «войны за австрийское наследство» (1741–1748) Пруссия (Фридрих II, 1740–1786) захватила Силезию — центр текстильной промышленности тех дней. Попытка Австрии отнять Силезию обратно во время Семилетней войны (см. 1-й столбец слева), где она была на стороне Франции, не имела успеха. К концу столетия, увеличившись еще обломками Польши, Пруссия становится на то место одной из великих восточноевропейских держав, которое в XVII веке занимала Швеция. Во внутреннем управлении Пруссия Фридриха II представляла попытку приспособить бюрократическую монархию к потребностям быстро растущего капитализма: Фридрих успешнее боролся с остатками феодализма, чем, например, современная ему Франция. Еще решительнее по этому пути пошла его неудачная соперница Австрия при Иосифе II (1780–1790), ограничивавшем крепостное право, боровшемся с влиянием духовенства и т. д. Австрии и на этом пути не повезло: реформы Иосифа II («просвещенный деспотизм») не имели успеха, но Пруссии ее приспособляемость очень помогла в следующем, XIX столетии.
XIX век
1801–1830 годы
Первая треть века является продолжением и заключением последних десятилетий предыдущего столетия. Французская революция продолжается в другой форме. Лишенная после разгрома мелкой буржуазия и пролетариата своей демократической сущности, отлившись в форму наглой и циничной диктатуры крупного капитала, быстро росшего на почве военных подрядов, поставок и т. д., она нисколько не утратила своего антифеодального смысла, закрепив юридическую ликвидацию «старого порядка» в «Гражданском кодексе» (иначе — Кодекс Наполеона, 1804). Что военная диктатура в том же году была увенчана императорской короной, не изменило дела, так как солдатская империя генерала Бонапарта, ставшего Наполеоном I, отнюдь не была восстановлением старой монархии и управлялась бывшими членами конвента и генералами революции, пошедшими на службу к капиталу. Франция начала XIX века была первым чисто буржуазным государством Европы, опередив в этом отношении Англию, где крупное землевладение с наследственными привилегиями продолжало играть командующую роль. Более буржуазные порядки можно было найти только в Америке, — в Европе Франция была охвачена кольцом полуфеодальных держав, противоречие которых с французской революцией было безвыходное. Этим пользовалась сама полуфеодальная в эти дни Англия, организуя против Франции одну коалицию за другой (война Англии и Франции лишь на очень короткое время была прервана Амьенским миром, 1802): Россию и Австрию, 1805, Пруссию и Россию, 1806–1807, одну Австрию, 1809, одну Россию, 1812, Россию, Пруссию, Австрию и Швецию, 1813–1814. Громя эти коалиции (Аустерлиц, ноябрь 1805, Йена, октябрь 1806, Фридланд, июнь 1807, и так далее), армии Наполеона невольно разносили по всей Европе идеи «Гражданского кодекса»; их появление сопровождалось всюду, где почва была сколько-нибудь подготовлена падением «старого порядка» (полнее всего в западной Германии и северной Италии, но косвенно и в Пруссии, и в Польше, см. последний столбец справа). Англия имела успех сначала исключительно на морс (Трафальгар, 1805), на что Наполеон ответил континентальной блокадой (1806), запершей континент для английских товаров. Но не прерывавшаяся в сущности война и русская катастрофа (1812, см. справа) настолько истощили Францию, что в 1814 году она вынуждена была сдаться, а после новой вспышки, 1815, окончательно разгромлена (Ватерлоо, 18 июня). После этого феодальная реакция завладела на короткое время и самой Францией (реставрация старой монархии в лице Бурбонов, 1814–1830, «Редкостная палата», 1815–1816, из черносотенных помещиков). Но экономическое развитие Франции брало свое: июльская революция 1830 года, окончательно закрепила буржуазный режим (Луи-Филипп, 1830–1848). Общее экономическое развитие (нс только Франции) выразилось, между прочим, и в целом ряде научно-технических открытий, падающих на первую треть XIX века (1807 — пароход Фультона, 1810 — скоропечатная машина, 1827 — гребной винт, 1830 — локомотив Стефенсона; специально французские изобретения: усовершенствованный ткацкий станок Жаккара — 1802, механическое льнопрядение Жирара — 1810).
XIX век уже не знает вольной колонизации, правительственная же принимает форму аннексии (захвата) чужих земель, не столько экономически нужных русскому племени, сколько политически и стратегически необходимых Российской империи. В самом начале века эта последняя переходит Кавказский хребет (присоединение Грузии, 1801, Мингрелии, 1803, Имеретии, 1810, восточного Закавказья до Аракса и Каспия по полистанскому [1813, Баку] и турк-манчайскому [1828, Эривань] договорам с Персией — после почти 20-летних войн). Немного позднее ликвидируются последние владения Швеции на восточном берегу Балтийского моря (присоединение Финляндии до р. Торнсо, 1809) и Турции на север от Черного моря (Бессарабия, 1812, и Анапа, 1829). Еще позже захватывается, в лице царства Польского, переделанного из созданного Наполеоном герцогства Варшавского (частичное восстановление Польши, 1806–1813), плацдарм, дающий русской армии командующее положение в центральной Европе (1815). Во все эти места не происходит никакого переселения русских народных масс, русское племя представлено там только чиновниками и солдатами.
Вес тридцатилетие заполнено русско-английским союзом, завязавшимся еще в конце предыдущего — разрыв его стоил жизни Павлу 1(1801) — и начавшим ослабевать лишь к самому концу, по мере развития в России промышленного капитализма. В основе политического союза лежал союз английского промышленного и русского торгового капитала: последний выкачивал из России необходимое английской промышленности сырье (лее, пеньку, сало, несколько позже пшеницу), из Англии Россия получала все необходимые ее командующим классам фабрикаты. Союз прерывался лишь на 5 лет (1806–1812) из-за военных неудач русско-английской коалиции, принудивших Александра I (1801–1825) заключить Тильзитский мир (1807) и подчиниться условиям «континентальной блокады» Наполеона (см. первый столбец слева). Ужс в 1810 году экономическая необходимость принудила русские правительство нарушить блокаду, так как Франция могла доставлять только предметы роскоши: массовый привоз товаров исключался отсутствием между Россией и Францией дешевого водного пути (морс было заперто англичанами). Политически Александр I использовал тильзитский мир, захватив в этот пятилетний промежуток Финляндию и Бессарабию (см. столбец слева). Нависшая с 1810 года война разразилась в 1812 (так называемая Отечественная война), закончившись лишь в 1814 взятием русскими Парижа. Вся война велась на английские субсидии. Война сделала Александра «царем царей» «Агамемноном Европы» и так далее, а фактически хозяином центральной Европы, ибо русская армия с берегов Вислы одинаково могла нанести удар и на Берлин, и на Вену. Это положение вещей было закреплено «Венским конгрессом» и «Священным союзом» (1815), фактически объединением восточноевропейских держав под гегемонией России (Англия не присоединилась к «Священному Союзу», Франция в это время потеряла международное значение). Политическая гегемония России была лишь подготовкой к установлению экономической гегемонии русского торгового капитала над веем бассейном Черного мора, для чего нужно было утвердиться в Константинополе. Попытка использовать и для этого Тильзит (на так называемом Эрфуртском свидании Александра и Наполеона в 1808 году) не удалась, что обессмыслило турецкую войну, ведшуюся 6 лет (1806–1812). Дело было отложено до 1820-х годов, когда восстание греков против турецкого владычества дало новый повод для открытия восточного вопроса. Войну за Константинополь пришлось вести уже Николаю I (1825–1855). Вмешательство в греческо-турецкие дела началось в союзе с Англией и Францией (Наваринская битва, октябрь 1827, уничтожение турецкого флота английской, французской и русской эскадрами), но саму войну (1828–1829) пришлось вести одной России, и для захвата Константинополя ей не хватило сил. По Адрианопольскому миру (1829) Россия должна была удовольствоваться аннексиями в Азии.
Основным фактом тридцатилетия является возникновение в России промышленного капитализма (число фабрик сукно-ткацких: 1804 — 155, 1825 — 324, бумаготкацких: 1804 — 199, 1825 — 484, чугунолитейных и железоделательных заводов: 1804 — 26, 1825 — 170, первая мануфактурная выставка — 1829), который получает сильный толчок от континентальной блокады (см. 1-й столбец слева) и приносит с собой новую идеологию — буржуазную, напоминавшую идеологию французской революции. Официальными кругами усваивались при этом идеи уже наполеоновской Франции, а передовой интеллигенцией — французские идеи предшествующего периода. Из первых вышли проекты Сперанского (более умеренный 1803 год, более радикальные 1809–1810 годы), из второй — проекты декабристов (см. ниже).
Общей их чертой было отрицательное отношение к крепостному праву и стремление освободить крестьян на условиях, обеспечивавших быстрый рост в России необходимого промышленному капиталу пролетариата. Обстановка, обусловившая первый взрыв буржуазно-промышленной идеологии в России (изоляция России от иностранной конкуренции благодаря континентальной блокаде и резкое вздорожание хлеба под влиянием роста английского пролетариата и наполеоновских войн, что давало объективную возможность перехода к вольнонаемному труду в земледелии), была кратковременной: с 1819 года вновь начинается ввоз английских товаров, а цены на хлеб начинают падать. Барщинный труд опять оказывается выгоднее батрацкого, а промышленность начинает испытывать острую нужду в сильной центральной власти для охраны интересов промышленного капитала от иностранной конкуренции («покровительственные» таможенные тарифы, начиная с 1823 года, и войны Николая I, завоевавшие для русских товаров турецкие и персидские рынки). Такой поворот дела заранее осуждал на неудачу замыслы тайных обществ (1814 — Орден русских рыцарей, 1816–1817 — Союз спасения, 1818 — Союз благоденствия, с 1821 начинается заговор декабристов, разразившийся восстанием 14 декабря 1825, на юге — 31 декабря), скомпрометированные к тому же нерешительностью их тактики. В результате все свелось к окончательному закреплению бюрократически полицейского строя (начало еще в 1802 — учреждение министерств): создание корпуса жандармов и Третьего отделения императорской канцелярии (июнь — июль 1826). Воспоминаниями о противоположных тенденциях остались: закон о «вольных хлебопашцах» (1803) и учреждение Государственного совета (1810), Мануфактурный Совет (1828).