– Какой Спиридон Егорыч? Никакого тут Спиридона нет…
– А постоялый кто держит? Прежде Спиридон держал…
– Был и Спиридон, да вышел: три года, как помер.
Маленькое окошечко отворилось, и показалась старушечья голова.
– А я думала, обоз пришел… – недовольным тоном проговорила она.
– Да ведь деньги-то одинаковые, что с нас, что с обоза, – заспорил Андроныч, задетый за живое.
– Много с вас денег возьмешь, с одной-то подводы, – ворчала старуха. – А беспокойства не оберешься… Савельюшко, вставай!..
– Старая крымза! – обругался Андроныч вполголоса.
В отворенное окно было слышно, как шлепали босые ноги, беззубый старушечий шепот и возгласы: «Савельюшко, да вставай же! Где у нас спички-то?.. Савельюшко!» Неизвестный Савельюшко, очевидно, спал, как зарезанный, и не подавал признаков жизни. Старухе надоело его будить, и она принялась сама разыскивать спички, охая и причитая.
– Да вот тебе спички, бабушка, – заговорил Андроныч, подавая спички в окно, – Да шевелись поскорее… Кони пристали, и барин вон спит в повозке.
В избе затеплился огонек, и поднялись новые оханья и причитания. Андроныч плюнул от нетерпения и пошел к воротам. Старуха долго возилась около засова и едва его вытащила. Старые ворота с покосившимися полотнищами распахнулись, как беззубый рот, и моя повозка въехала наконец во двор. На улице и по тракту стояла пыль столбом, а во дворе была такая грязь, точно мы заехали в болото. Даже лошади остановились, увязнув по колено в навозе.
– Куда это ты меня завез? – накинулся я на Андроныча. – И лошадей утопил, и экипаж не вытащить…
– Да они, подлецы, сроду не чистили двора-то! – ругался, в свою очередь, обозлившийся Андроныч. – Прямо, как помойная яма…
Он сдернул с крыши громадного навеса драницу и бросил ее мне, чтобы перейти от засевшего в навозе экипажа в избу. Воздух был невозможный. Я кое-как перебрался на крылечко и вошел в низкую избу, такую грязную, что страшно было сесть на лавку. Старуха сидела у стола и дремала. Оплывшая сальная свечка горела около нее в облепленном разной гадостью железном подсвечнике. Я с тоской оглядел всю избу, напрасно отыскивая уголок, где бы можно было прилечь.
– А я думала, обоз пришел… – ворчала старуха.
– Да ведь ты видела, бабушка, что не обоз, так о чем тут разговаривать. Нельзя ли самоварчик…
– Ну вот, ставь еще самовар вам… Ежели бы обоз… беспокоят добрых людей… Обозные-то сколько одного сена возьмут, овса, а то один самовар…
– Не буду же я есть сено для твоего удовольствия!..
Пока мы так перекорялись со старухой, в дверях показался Андроныч, и я опять накинулся на него.
– Куда ты меня завез, Андроныч?.. Разве можно ночевать в этой помойной яме?
– И ступайте с богом, откудова приехали… – ворчала старуха. – Самовар еще вам ставь… Спирьку спрашивают, а Спирька три года, как помер.
Между старухой и Андронычем завязался довольно оживленный диалог, закончившийся настоящей ссорой. Ничего не оставалось, как убираться из этой проклятой помойной ямы, в которой мы потеряли битый час.
– Ну, Андроныч, ты выезжай на улицу, а я пойду сам отыскивать квартиру, – решил я.
– Вот язва сибирская! – ругался Андроныч.
– Ах ты, гужеед! – ругалась старуха.
Оставив Андроныча ругаться со старухой, я отправился разыскивать квартиру. О тротуарах, конечно, не было помину, и, чтобы не сломать шею, я отправился срединой улицы. Но и дут приходилось постоянно натыкаться на какие-то камни, точно их подкидывала мне под ноги какая-то невидимая рука. Раза два я делал отчаянные курбеты, как лошадь на скачках с препятствиями. Как на грех, ночь была темная, а фонарей не полагалось, как и тротуаров. Я брел по улице буквально ощупью, высоко поднимая ноги и ощупывая каждый раз место, на которое ставил ногу. Как ездят по такой проклятой дороге? В душе у меня закипело озлобление. Вот уже целый час потерял… Точно в ответ на мои мысли, в десяти шагах от меня тонко зазвенела чугунная доска ночного сторожа. Это был спасительный, братский призыв погибающему…
– Эй, сторож, где ты? – обратился я к окружающей тьме.
– Я здесь… – ответил невидимый голос совсем близко.
– Вот что, голубчик, где бы найти квартиру, – взмолился я. – Мне только лошадей поставить, а спать я буду в экипаже…
– Да вот сейчас… У Перфенаго постоялый двор, вот за углом.