Вскочив, как укушенный, Виталий закричал:
– Саша, Саша, что ты сказала! Это ужасно, забудь эти слова, возьми их назад!
Саша тоже встала и возвысила голос:
– Что ты кричишь на меня? Что я сказала, я и не забуду и не желаю ни забывать, ни брать обратно. Вот тоже новости.
Теперь уже оба бегали в гармоническом соответствии.
– Может быть, мне уехать? – кричал Виталий.
– Делай как хочешь.
– Ты меня выгоняешь?
– Кто тебя выгоняет? Дом – твой!
– Нет – он твой, все переведено, ты позабыла.
Александра Львовна остановилась и, сразу понизив голос, сказала:
– Это – низко с твоей стороны делать такие намеки; ты отлично знаешь, что ничего не изменилось.
– Я вижу сам!
– Что ты видишь?
– То, что вижу.
– Ничего ты не видишь! – досадливо сказала Саша и пошла к двери.
Виталий ее вернул:
– Так ты меня гонишь?
– Никто тебя не гонит.
– Но ты меня не любишь?
– Позволь мне сейчас не отвечать на этот вопрос. Виталий Павлович бросил на пол с треском неразбиваемую пепельницу и прокричал:
– Прощайте, я еду. Вы меня выгнали!
Сашенька пожала плечами и вышла.
Виталий бросился за ней, рванул дверь, но столкнулся нос к носу с Поликсеной, несшей целый ворох скроенной материи.
– Вам что угодно? – спросил он, очевидно не узнавая портнихи.
– Я к Александре Львовне, – пролепетала та, роняя свою ношу.
– Ее нет, и меня скоро не будет совсем, совсем; уеду от вас, живите, как знаете.
Сочтя эти фразы за приглашение к разговору, Поликсена участливо и робко молвила, моргая глазами:
– Зачем же вам уезжать, Виталий Павлович?
– Приходится, – трагично произнес тот, садясь к окну; видя, что Поликсена молчит, он повторил с добавлением: – Приходится, когда жена выгоняет.