– Ну, вот и я ее тоже не упрекаю и попросту скажу, что это мне не нравится, и тогда посмотрим, что выйдет.
– Ты встала сегодня с левой ноги, Саша.
– Какал есть; я всегда такал, и вы меня имели время разглядеть, я себя не таила.
Уже раздеваясь ко сну, Виталий Павлович робко завел:
– А как тебе Саша, нравится Петя?
– Вот новое дело. Я думаю – как и всем вам, – я очень дружна к нему.
– А ты никогда не была в него влюблена? – еще тише спросил Виталий Павлович. От изумления Александра Львовна перестала даже раздеваться. Опустив руку с лиловым чулком и широко раскрыв глаза, она сначала долго смотрела на мужа и потом вдруг стала неудержимо смеяться.
– Чему ты, чему ты? – прерывая ее смех, спрашивал муж.
Еще прерывистым от смеха голосом Сашенька ему отвечала:
– Ты меня разодолжил, Виталий. Знаешь, всему есть предел.
– Но почему же тебе и не быть влюбленной в Петю?
– Да потому, что я люблю тебя, глупый ты человек.
– Ах, так?
– А то как же? Ну, брось всякие куражи и пойди ко мне. Не хватало еще, чтобы и твои глупые вопросы были следствием визита твоей сестры! – она привлекла, почти притащила его за руку к себе и стала гладить по голове, плечам и шее, как маленького ребенка, а он, уткнув нос в розовое и полное ее плечо мог только бормотать:
– Милая Саша.
Она смеялась и шлепала его по затылку иногда довольно больно и вдруг произнесла совершенно спокойным голосом:
– А знаешь, Виталий, гораздо выгоднее иметь месячного извозчика. Он стоит не больше ста или ста двадцати рублей в месяц, а у меня все равно на этих кляч выходит больше четырех рублей в день. Это будет даже экономно, и Клавдия Павловна может быть довольна.
– Оставим про нее, – ответил Виталий, снова обнимая жену за шею.
Уже засыпая, Сашенька приоткрыла глаза и прошептала:
– Так я влюблена в Петю Мельникова?.. – и с тихим смешком повернулась на другой бок.
В другой квартире на той же Фурштадтской некоторое беспокойство, но очень скрытое, нельзя было объяснить уж ничьими визитами. Да и было ли там беспокойство? Не обманывает ли нас навязчивая аналогия между двумя парами? Но если сестры были сестрами и дочерьми одного генерала Прохорова, то ведь мужья-то уж ничем не были схожи один с другим. И потом Зинаида Львовна и Петр Сергеевич так искренно любили друг друга и были достаточно богаты, чтобы никакие мотовства не могли помешать их взаимному согласию. Но часто в конце, казалось бы, обычных разговоров легкая складка ложилась на чело Зинаиды, но тотчас же исчезала, как у тети Марты, а Петя долго смотрел молча, открыв еще более свои большущие глаза, и потом, вздохнув, снова продолжал прерванный разговор. Они никуда почти не выходили и целые дни и вечера проводили вдвоем, что, впрочем, и приличествует новобрачным, то читая вслух, то занимаясь музыкой, то просто молча сидя рука с рукой, но все чаще и чаще во время чтения жена ходила по комнате руки назад, останавливаясь по временам у незанавешенных окон, откуда видно было, как проезжали по улице редкие кареты или трубил автомобиль, и, повернувшись снова к свету, рассеянно отвечала на вопросы мужа.
Первое время он спрашивал:
– Что с тобой, Зина, тебе не скучно?
А она отвечала:
– Какой вздор, с тобою? Было бы скучно, я бы сказала, поверь.
Но потом он уже не спрашивал, а только молча взмахивал ресницами и снова принимался читать стихи.
Однажды, пробыв передвечер у каких-то родных, не снимая шляпы, Зина прошла в залу и в темноте сказала мужу, крепко сжав его руку:
– Как скучно, Петр, ах, как скучно, и отчего, сама не знаю, а люблю я тебя безумно.
И склонилась головою на его плечо.
Петр Сергеевич ничего не сказал, но крепко прижал к себе плачущую женщину и так стоял в темной зале, на потолке которой плыли круги от проезжавших по улице карет; и может быть, никогда: ни когда в цветнике он сказал ей впервые «люблю», а она убежала в розовом платье, ни когда, отвернувшись к стенке, она ждала его в первую ночь, ни в первые сладкие дни их тихой жизни – никогда не чувствовал он ее такой близкой, маленькой, беззащитной, эту сильную Зину Прохорову, а себя, нежного Петю Мельникова, крепким дубом.