Кислый привкус расцвёл во рту Табби. Клод. Она выбросила неприятное имя из головы. Он родился от бабушки Мисси, но получил прозвище Дьявол на семнадцатом году жизни. Бродяга и игрок, пьяница и блудник.
Она переключила свои мысли на другие вещи. Утешительные вещи, а не те, что кусают за живое. В углу, между западным окном и большим очагом из камней с ручья, стояла Дугласова пихта в ведре из-под жира. Мама Тош срубила её и принесла за день до своей смерти. Её мать любила Рождество и всё, что связано с этим временем года. Домик Монро, хотя и захудалый и унылый, никогда не выглядел таким в декабре месяце. Мама всегда украшала крыльцо диким остролистом и вечнозелёными растениями, вязала носки для скудных подарков, которые они получали от Святого Ника, и пекла пироги и печенье из натуральных ингредиентов, которые она собирала в горной глуши.
И больше всего на свете она любила свою рождественскую ёлку и игрушки, которые её украшали. Гирлянды из попкорна, крыжовника и омелы, ленты, звёзды из фольги и снежинки, которые Табби и Мэйбл вырезали из газеты мамиными швейными ножницами. И там были сокровища… особенные сокровища.
Табби посмотрела на верхнюю часть большого шкафа с фарфоровой посудой Blue Willow и хрустальной посудой. Коробка из-под обуви была там же, выцветшая и потрёпанная, как всегда. Она посмотрела на рождественское дерево, опечаленная тем, каким бесплодным оно выглядело. Подтащив кухонный стул к шкафу, Табби подошла и взяла коробку. Она поставила её на столик рядом со стулом Тоши — тем самым, который был загромождён бутылками и баночками самодельных эликсиров и мазей от болезни её матери — и стряхнула пыль с крышки. Грубым почерком Тоши четвёртого класса было написано просто «Семейные ценности».
Она подняла крышку маминого сундука с сокровищами. Внутри было пять украшений, укрытых хлопковым ватином, который когда-то использовался для квилтинга. Шарики из непрозрачного стекла, нагретые в горне мамы Тош и выдутые её собственными губами. Женщина увенчала каждый серебряным стержнем, запечатанным свечным воском, и имена тех, кто умер и ушёл до них, были написаны в знак уважения и любви на поверхности каждого.
Она прочитала имена и дорожила каждым… кроме одного. Её папа Гораций, сестра Мэйбл, бабушка Мисси и дедушка Иезекииль. А потом был Клод.
Она взяла папин и осмотрела его. Стеклянный шар был прохладным на ощупь… настолько, что кончики её пальцев слегка покалывало от холода. И он светился изнутри мягким ледяным голубым светом, как и все остальные. Кроме дядиного шара. Украшение Клода светилось пепельно-красным светом и излучало слабый жар, как детская лихорадка перед всплеском.
Табби однажды спросила о них свою мать, прежде чем уехать жить в город.
— Отчего они светятся, мама? Лисий огонь? Может быть, гриб-призрак или горькая вешенка?
— Ни один из них, — сказала мать ей. — Кое-что особенное. Кое-что вечное.
Она вспомнила, как однажды, когда Табби наряжала ёлку, она чуть не уронила светящийся шар с именем дяди Клода.
— Осторожнее с этим, Таб, — мрачно сказала её мать. — Ты же не хочешь его разбить… и, не дай бог, в этом доме.
В то время её предупреждение озадачило Табби. Она задавалась вопросом, может ли содержимое быть ядовитым?
В частности, по поводу этого украшения она не могла быть дальше от истины… хотя в то время она не знала об этом.
Табби какое-то время баюкала папино украшение на ладони, наслаждаясь мягким сиянием и испускаемым им холодом. Она посмотрела на ёлку, туда, куда его всегда вешала Тош, — на вершине, прямо под ангелом из кукурузной шелухи.
Она шла к дереву, неся украшение, когда носок её туфельки зацепился за неровную доску. Табби споткнулась и закричала, когда шар из стекла и серебра выскользнул из её рук. Беспомощно она смотрела, как он переворачивается и разбивается о старый деревянный пол.
То, что произошло дальше, превзошло все её ожидания… или понимание.
В тот момент, когда стекло разбилось, ослепительное сияние окутало комнату. Ледяной ветер, казалось, пронёсся по комнате, двигаясь от пола к стенам и голым стропилам над головой. Потом холод рассеялся, и тепло наполнило не только дом, но и Табби.
Сияние успокоилось, и на его месте встала форма. Высокий, костлявый мужчина в грязной, выгоревшей от угля одежде, подтяжках и высоких сапогах, защищающих ноги от сырости. На нём был металлический шлем с батарейным фонарём спереди, а в мозолистой руке он держал потрёпанную кирку. На глазах у Табби он преобразился, словно бабочка из кокона, — красивый, здоровый, одетый в костюм, который он никогда бы не смог себе позволить на зарплату шахтёра.
— Папа? — пробормотала она.
В последний раз она видела это лицо среди атласной обивки и полевых цветов, когда Лайл Паскаль в похоронном бюро закрывал крышку гроба перед похоронами.
— Привет, куколка, — сказал он со своей кривой ухмылкой.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она. Замешательство охватило её, когда она опустила глаза на осколки стекла на полу комнаты. — Что ты там делал?
Худое лицо отца изменилось. Он глубоко нахмурился, и его густые брови сошлись, пока не слились воедино. Это было выражение его лица, когда он хотел сказать что-то, что люди не хотели слышать.
— Табби… ты знала, кто твоя мама? Какой она была на самом деле?
Неприятное чувство охватило её, потому что она сама задавалась этим вопросом много раз раньше.
— Я знала, что она знахарка. Горная целительница.
У папы глаза прищурились от правды.
— Да, она была. Но у неё была и тёмная сторона. Твоя мать была ведьмой, Табби. Колдуньей и заклинательницей. Говорящей с призраками и другими потусторонними силами. Правда, она была доброй женщиной, но могла быть и злой.
— Она… заключила тебя туда? В шар?