Потеряв равновесие. Макс упал на раскаленный асфальт. Он до крови ободрал локти, защищая от удара ребенка. С какой-то нелепой и явно запоздалой радостью он заметил, что мальчик открыл глаза. В них отразилось небо и яркое пятно солнца. Они смотрели на слепящий круг, не мигая… Что он «видел» теперь, этот очарованный странник? Приближающуюся смерть или путь к спасению? Какая тайна открылась ему во внутреннем мраке?..
Руки пилота вырвали у Голикова его ношу. Макс с трудом поднялся на ноги. Через секунду он уже видел широкую спину Девятаева, бежавшего в сторону взлетно-посадочной полосы. Что-то нехорошее было в этом, хотя Макс не мог сказать, что именно. Просто у него появилось одно из тех предчувствий, которые иногда оказываются верными… Клейн тоже бежал за пилотом, но заметно отставал от этой тренированной сволочи.
«Почему ты назвал его сволочью?» Макс понял, что происходит непоправимое. Он снова испытал то же ощущение, которое недавно посетило его в парке… чужое ощущение. Слепец излучал его в окружающий мрак. Голиков дико заорал и рванулся вслед за пилотом. Он не бегал так никогда в жизни. Груда огнестрельного металлолома колотила его по бедрам, и все же ему было легче, чем Девятаеву, державшему ребенка перед собой.
Ирина бежала за ним, уже ничего не соображая и просто подчиняясь стадному инстинкту. Все это напоминало дурацкий и неестественный фильм о бессмысленном побеге из тюрьмы, особенно, когда стало ясно, что они бегут к самолетной стоянке.
При новом толчке у пилота подвернулась нога, и он упал, едва не свалившись в полуметровую трещину. Солнцезащитные очки хрустнули под его локтем. Мальчишка откатился в сторону, и на мгновение Максу показалось, что тот мертв. Потом он увидел, что раненый пытается встать на четвереньки; его руки бессильно скребли по траве…
Максим обогнал задыхающегося Клейна и почти настиг Девятаева, но тот опередил его, снова подхватил ребенка и, прихрамывая, побежал дальше. Их разделяло не больше десяти шагов. Только теперь Макс заметил, что его личный пилот бежит как-то странно. Девятаев явно растолстел со времени их последнего совместного перелета. Впрочем, «растолстел» – это не то слово. Скорее, его фигура стала похожей на фигуру беременной женщины…
Самолет вдруг оказался неожиданно близко. К сверкающему серебром фюзеляжу были присоединены разъемы шлангов и кабелей. Взлетно-посадочная полоса пролегла во впадине между горами – последняя открытая дорога в небеса.
Но Макс уже плохо видел. Кроваво-черные тени скользили перед глазами, воздух раздирал глотку и легкие… Он догнал пилота, однако в течение нескольких секунд не мог даже говорить. Тот остался невозмутимым и отдал ему мальчика возле трапа, как будто они вместе проделали нечто само собой разумеющееся.
Сзади раздалось тяжелое прерывистое дыхание Клейна. Можно было не сомневаться в том, что масон тоже почуял неладное. Во всяком случае, в руке у него был «маузер», и никому из троих это не показалось странным.
Девятаев открыл люк и пробрался в кабину. Макс с Клейном втащили мальчика в пассажирский салон, положили поперек кресел, и масон сел за ним, не выпуская пистолета из рук. Отставшей девушке оставалось пробежать до самолета еще метров сорок. Макс начал выдергивать из гнезд кабели аэродромного питания.
– Черт с ними! – заорал Девятаев через стекло. – Закрывай люк!
Голиков увидел, как образуются пока еще мелкие трещины в бетоне. Самолет ощутимо трясло. Раздался пронзительный свист – Девятаев запускал оба двигателя. Ира свалилась возле самого трапа, и Макс, ломая ногти, помог ей забраться в салон. От внезапного рева заложило уши. Лежа на полу, он из последних сил ударил ногами по трапу и вытолкнул его наружу. Самолет рванулся к рулежке, уволакивая за собой неотсоединенные кабели. Через секунду их вырвало с хрустом, утонувшим в оглушительном свисте турбин.
– Закрой этот проклятый люк! – Крикнул Макс Ирине, сомневаясь, что она может его услышать. Слава Богу, она прочла по губам. Сил у нее хватило только на то, чтобы навалиться на люк всем телом. Потом подполз Голиков, и вместе они закрыли люк до конца. Сразу стало полегче – стих рев, выворачивавший внутренности наизнанку. Макс, шатаясь, встал на ноги и повернул ручку замка.
Самолет выруливал на полосу, но, похоже, поздновато. Бетонка была исчерчена густой паутиной трещин, а самый большой провал, расколовший ее надвое, как разделительная линия, уже достигал в ширину метра…
Макс обреченно смотрел в иллюминатор на то, что осталось от его отеля. Из бесформенной груды бетона бил тридцатиметровый факел горящего газа. Седой дым заволакивал место катастрофы. Кое-где еще падали деревья и фермы аттракционов. Картинка стремительно уменьшалась и вскоре превратилась в грязное пятно развалин на фоне желто-зеленого берега, окаймленного бело-синей лентой прибоя.
«Ан-58» разгонялся по краю полосы. Его трясло все сильнее. При скорости свыше ста двадцати километров в час даже небольшие трещины стали опасными для шасси. Удары следовали один за другим.
Девятаев видел то, чего не видели сидящие в салоне, и завидовал им. В нем гнездился не только ужас младенца, но и страх взрослого мужчины, сопровождаемый истеричной работой воображения. Ему приходилось быть свидетелем того, как самолет вспыхивает огненным болидом, и он еще очень хорошо помнил, что осталось от двух летчиков после неудачной посадки на авианосец. Сейчас он сам пытался взлететь с полосы, подвижной, как корабельная палуба во время шторма.
Провал в бетоне приближался. Сворачивать было некуда, да и невозможно. Левое шасси оказалось в воздухе. Затаив дыхание, Девятаев ждал, удержится ли самолет в воздухе. Через секунду его резко потянуло влево…
Сквозь мутные линзы пота на глазах он видел только грязно-голубую лужу неба. Руки были прикованы к штурвалу. До острого края трещины, который мог вспороть бескамерную шину, как консервный нож, оставалось около ста метров.
Девятаев инстинктивно потянул штурвал на себя, и самолет оторвался от земли, но это могло быть всего лишь затяжным прыжком к смерти. Ему удалось устранить опасный крен, и впервые при взлете он ощутил не удовольствие, а тошноту.
Самолет провалился вниз, и пилот понял: вот оно, последнее мгновение перед ударом! Он ждал его и даже хотел, чтобы пытка неизвестностью побыстрее закончилась. Когда удара не последовало, существо снова захватило власть над человеком.
Глава пятьдесят седьмая
– Куда теперь? – спросил Макс у Клейна, когда немного отдышался и забрался в кресло. Самолет делал вираж над горами. Сверху было прекрасно видно, что взлетно-посадочная полоса превратилась в синусоиду, перечеркнутую глубоким оврагом. Развалины отеля выглядели так, как будто эскадрилья штурмовиков сбросила на него несколько десятков бетонобойных бомб. На месте бассейнов теперь плескался небольшой залив; вода затапливала и приливную электростанцию. – Турция, – коротко бросил адвокат, снимая трубку переговорного устройства. Дверь в кабину осталась открытой.
– Ты слышал? – крикнул Макс пилоту, и Девятаев кивнул в ответ.
Самолет завершил разворот и теперь набирал высоту над морем. Максим достал из бара бутылку водки, сел рядом с Ириной и промыл длинную рваную рану у нее на затылке. Остро запахло спиртным. Он немного отхлебнул из горлышка и протянул бутылку Клейну. Тот впервые не отказался.
– Если это то, что я думаю… – сказал Макс, начиная расслабляться. Он хотел добавить, что спасения нет нигде, но его насторожило молчание Клейна. Он обернулся и стал свидетелем довольно неприятного зрелища.
Руки слепого ощупывали лицо масона, а тот застыл в неподвижности, боясь пошевелиться. Пальцы переместились на горло, прогулялись по адамовому яблоку, несколько раз сжались, отчего адвокат заметно порозовел…
Потом голова мальчика показалась над спинками кресел. Он держал ее очень прямо, и, по-видимому, ему была чужда всякая мимика, за исключением тех случаев, когда он испытывал боль… Жуткое лицо. Некрасивое и неживое. Жизнь пряталась где-то глубоко внутри, под застывшей кожаной маской.
После нескольких минут молчания он вдруг завыл на одной долгой тревожной ноте. Что это было? Предупреждение, мучительное самовыражение, трагический крик о помощи? Макс склонялся к последнему. Вой был настолько нечеловеческим и пронизывающим, что Голикову захотелось заткнуть ребенку рот. Девятаев обернулся и беззвучно выругался. Вой внезапно оборвался, и наступила тишина, сразу же заполнившаяся ровным гулом двигателей.
В этот момент Макс снова ощутил связь с живым «черным ящиком», заключенным внутри непробиваемой скорлупы из отмерших чувств. Он услышал зов, сплетенный из наведенных ощущений, транслируемых прямо в его подсознание. Это не было похоже на телепатию или, по крайней мере, на то, что обычно принято называть телепатией. Просто неопределенная часть его существа вдруг оказалась «снаружи», более того – в совершенно неподходящем для жизни месте…