– Когда ты ушел? – Она уселась напротив с чашкой кофе.
– Около пяти.
– И ты все это время бегал? Целых два часа?
– Не знаю. Иногда, наверно, присаживался отдохнуть.
– Нельзя злоупотреблять физическими упражнениями, особенно вначале. Начинай понемножку и постепенно увеличивай нагрузку. Два часа для начала слишком много. Ты себе сердце можешь испортить. Знаешь, как люди разгребают снег при первом снегопаде, машут лопатами – и сотнями хлопаются замертво на подъездной дорожке. Нужно начинать понемногу.
– Все на одной и той же дорожке? – невпопад пробормотал Хью, словно проснувшись.
– Ну а где же ты бегал? Всё тут, вокруг? Но это же смешно!
– Да, в общем, действительно всё где-то здесь. На улицах-то никого, бегай не хочу. – Он встал. – Пойду кровать застелю и все такое, – сказал он. Потом сладко зевнул. – Не привык так рано вставать.
Он сверху вниз посмотрел на мать. Она была такая маленькая, худенькая, такая болезненно напряженная, что ему вдруг захотелось погладить ее по плечу или поцеловать в волосы, но она терпеть не могла, когда к ней прикасались, да он и неловко как-то всегда это делал.
– К кофе ты и не притронулся.
Он посмотрел на полную кружку, послушно выпил ее залпом и побрел в свою комнату.
– Всего тебе доброго, – сказал он.
Он бы туда не вернулся, если бы не вкус этой воды. Единственной в мире, которую он только и должен был пить; никакая другая не утоляла его жажды. Если бы не это, говорил он себе, лучше держаться подальше от того места, потому что там происходит какая-то дичь. Его часы там идти не желают. Или он сам спятил, или это какие-то необъяснимые фокусы со временем, что-то вроде того, чем так интересуются его мать и ее подруга-оккультистка. А он такими вещами совсем не интересовался и не видел в этом смысла. Обычные-то вещи достаточно непонятны, стоит ли запутывать все еще больше, зачем усложнять и без того уже сложную жизнь. Но в том-то и дело, что единственным местом, где жизнь не казалась ему слишком сложной, был берег того ручья, и он просто должен был приходить туда, чтобы успокоиться, подумать, побыть одному, напиться этой воды и искупаться в ней.
Искупаться он решил только на третий раз. Разулся. Ручей казался довольно мелким, и он вошел в воду там, где было вроде бы поглубже. И провалился почти по пояс. С шумным плеском выскочил на берег, стащил с себя джинсы, и рубашку, и трусы и голышом снова полез в холодную шумливую воду. В основном было не глубже чем по грудь, но нашлось и такое местечко, где он смог даже немножко проплыть. Он нырнул и почувствовал, как бесчисленные придонные ключи выталкивают его вверх, а волосы колышутся рядом с лицом в странной бессолнечной прозрачности подводного мира. Он плавал, обдирая колени о невидимые камни, ступнями и ладонями касался невидимых мягких поверхностей, боролся с клокочущей между валунами белой водой там, где течение становилось стремительным. На берег вылез фыркая, как буйвол, отряхиваясь и дрожа, набравшись прохлады и энергии, и насухо вытерся рубашкой. После этого раза он всегда плавал, когда приходил сюда.
Поскольку он приходил к источнику только ранним утром, то продолжал считать, что не сможет провести там ночь, как мечталось. И впрямь, провести там ночь было невозможно: ночь там никогда и не наступала. Все там оставалось неизменным. Вечные вечерние сумерки. Иногда они казались ему чуть светлее, иногда – чуть темнее, но полной уверенности в этом не было. И звезду над верхушкой высокой сосны он так толком и не разглядел, хотя каждый раз был уверен, что она там, на том же самом месте. А вот часы – часы его всегда останавливались. Время не двигалось, словно здесь был какой-то остров и время обтекало его, как река огибает торчащий из песка валун. Сюда можно было прийти, пробыть сколько угодно и выйти из лесу точно в тот же час, когда вошел. Или почти в тот же. Он чувствовал, что пробыл у источника не меньше часа, но, когда вновь возвращался на освещенную солнцем опушку, его часы показывали, что прошло всего несколько минут. Возможно, они и не останавливались совсем, а просто шли очень-очень медленно; там время текло иначе; спускаясь к излучине ручья, вы попадали в иной мир, более замедленный. Только это, разумеется, было чепухой, о которой не стоило и думать.
На четвертый или пятый раз он пробыл у источника гораздо дольше обычного, искупался, развел костер, посидел у огня. А на работе уже к полудню почувствовал, что безумно, до головокружения хочет спать. Если задержаться у ручья еще немного, поспать, то, по крайней мере, не придется бодрствовать по двадцать часов подряд. Можно было бы проживать как бы две жизни – за один и тот же промежуток времени он бы тогда успевал в два раза больше. Хью подравнивал выкладку сельдерея на стеллаже, когда эта мысль пришла ему в голову. И хоть рассмеялся, но заметил, что руки дрожат. Покупатель в отделе овощей, тощий старикашка, уставившись на грибы – два доллара двадцать четыре цента, – сказал: «Надо бы проучить идиотов, которые пользуются психосредствами». Хью не понял, к нему ли относились эти слова, или к грибам, или вообще к чему-то другому.
За час обеденного перерыва он успел сходить на другую сторону шоссе в магазин, где продавались спорттовары со скидкой, и истратить бо́льшую часть своего недельного заработка на спальный мешок, набор продуктов для туриста, очень хороший складной нож с двумя лезвиями и набор походной посуды из нержавейки, перед которым невозможно было устоять. По дороге к кассе прихватил еще дешевый армейский рюкзак. Заталкивая пакеты с едой в рюкзак, он понял, что не может принести все это домой. Сегодня вечером мать никуда не уходит и будет дома, когда он вернется. Что это такое, Хью, зачем ты купил этот рюкзак, да еще и спальный мешок, но ведь хорошие спальные мешки ужасно дорогие; интересно, когда ты собираешься пользоваться всеми этими дорогими штучками? Он глупо поступил, покупая все эти вещи. Где только была его голова? Он отнес все по жаре к себе в супермаркет, запер в холодильнике в кладовой и пошел к управляющему, чтобы отпроситься домой на час раньше.
– Зачем это? – кисло спросил тот, скрючившись в своем забитом пустыми картонками из-под ежемалинового[24] йогурта закутке, где царил запах прокисшего молока и сигар.
– Мать заболела, – сказал Хью.
Сказав это, он побледнел и почувствовал, что на лице выступила испарина.
Управляющий уставился на него не то задумчиво, не то равнодушно. Он долго смотрел так и молчал, потом уронил: «О’кей» – и отвернулся.
Когда Хью вышел из кабинета управляющего, пол и стены покачивались и плыли у него перед глазами. Мир стал каким-то маленьким и белым, как яичная скорлупа, как глазное яблоко. Ему было плохо. Ей плохо, да, плохо, и ей нужна помощь.
Но я же помогаю ей! Господи, что еще я могу для нее сделать? Я никуда не хожу, ни с кем не знаком, нигде не учусь, работаю рядом с домом, и она знает, где именно. Каждый вечер я дома, я провожу с ней все выходные, я делаю все, что она просит, – что же еще я могу сделать?
Он знал, что обвиняет себя несправедливо, но сейчас это значения не имело. Это был суд над самим собой, и он ничего не мог с этим поделать. На душе по-прежнему было гадко, и голова все еще немного кружилась. Он с трудом управлялся с работой, все время делал глупые ошибки, выбивая чеки. Была пятница – тяжелый день. Он смог закрыть кассу только в десять минут шестого, только когда попросил Донну подменить его.
– Плохо себя чувствуешь, милый? – спросила она, когда он передавал ей ключ от кассы.
Он не решился вновь назвать ту же причину, опасаясь, как бы ложь не обернулась правдой.
– Не знаю даже, – сказал он.
– Побереги себя, Бак.
– Ладно.
Он пошел в подсобку, неуклюже натыкаясь на людей, заполнивших проходы. Забрал спрятанный в холодильнике спальный мешок и рюкзак и пошел по улице вовсе не на запад, а на восток, по направлению к фабрике красок, к заброшенным полям, к проходу туда. Он должен был туда попасть. Все будет хорошо, как только он окажется там. Его место там. Там он чувствует себя человеком.
[24] Ежемалина, логанова ягода – гибрид ежевики с малиной.