Родник. В том штате, где он оканчивал школу, это назвали бы просто ручьем, но слово «родник» пришло к нему откуда-то из дальних далей, из глубокой сумеречной копилки памяти, не совсем ясное слово, но очень подходящее для струящейся в вечернем свете воды, для слабых, неясных проблесков чего-то нового, осветивших его душу. Стены комнаты, где он сидел, слабо вздрагивали – в квартире этажом выше на полную громкость работал телевизор, по стенам метался свет уличного фонаря, проникавший сквозь тюлевые шторы, и изредка – мутным пятном – проплывал свет от фар проезжающей мимо машины. И где-то внутри этого беспокойного, освещенного мигающими огнями мира существовало тихое убежище, его родник. С мыслей об этом мозг плавно переключился на старое: если бы я поселился там, где хотел, если бы поступил здесь в колледж и стал общаться с людьми, может, договорился бы о студенческом кредите для курсов библиотекарей или отложил бы достаточно денег на вступительный взнос, да еще получил стипендию… и отсюда мысли поплыли дальше, как лодка в каботажном плаванье мимо островов, к отдаленному будущему, к давно уже придуманным картинам – к зданию с широкими и многолюдными лестницами, к стеллажам в просторных залах с огромными окнами, к спокойным людям, спокойно занимающимся своим делом, уютно, по-домашнему чувствующим себя среди бесконечных книжных полок, где им удобно, как мыслям в черепной коробке, к городской библиотеке, куда их возили на экскурсию в пятом классе в честь Национальной Недели Книги, к своему дому, к собственной тихой пристани…
– Что это ты здесь делаешь и почему сидишь в темноте? И телевизор почему-то не включен? И входная дверь не заперта! И главное, почему в темноте? Я уж подумала, что в доме никого нет.
Получив ответы на все эти вопросы, она обнаружила жаркое из индейки, которое он, к сожалению, недостаточно глубоко запихнул в мусорное ведро под раковиной.
– Что же ты ел? И вообще, что с тобой такое? Ты что, не мог инструкцию прочитать? У тебя, наверно, грипп, принял бы аспирин. Нет, правда, Хью, ты просто не в состоянии за собой присмотреть, элементарных вещей не умеешь. Как я могу спокойно пойти куда-нибудь с друзьями после работы, если ты такой разгильдяй? А где пакет с арахисом, который я купила, чтобы завтра взять к Дурбине?
И хотя сначала он воспринимал ее примерно как то кресло, то есть как нечто просто ему несоответствующее и тщетно пытающееся соответствовать, и у него было ощущение, что она здесь, а он там, в своем убежище у родника, и видит ее как бы оттуда, но долго продержаться он не смог: его втащили сюда словно на веревке, втаскивали до тех пор, пока он не перестал сопротивляться, и только старался не вслушиваться, а просто отвечать: «Ладно. Хорошо»; а после того, как она включила рекламу фильма, который хотела посмотреть, он поспешно пробормотал: «Спокойной ночи, мама» – и убежал. Спрятался в постели.
В небольшом магазине того последнего города, где Хью впервые продвинулся из разносчиков в кассиры, дела шли неспешно, хватало времени на треп и перекуры в складских помещениях, но здесь, «У Сэма», дело было поставлено жестко, каждый знал свое место, и ждать поблажек не приходилось. Иногда казалось, что очередь к твоей кассе вот-вот кончится, но тут же обязательно возникал кто-то еще. Хью научился думать урывками – не самый лучший способ, но для него единственно возможный. В течение рабочего дня мысль у него складывалась как бы по кусочкам, и он мог к ней вернуться в любое время: мысль дожидалась его, как послушная собака – хозяина. Сегодня собака терпеливо ждала, когда он проснется, и вместе с ним отправилась на работу, виляя хвостом. Он все думал о том, как хочется пойти к роднику, снова туда вернуться, но так, чтобы хватило времени и не нужно было спешить. К половине одиннадцатого, пробив покупки пожилой даме в ортопедических ботинках, вечно твердившей, что раньше консервированный лосось стоил десять центов банка, а теперь так чудовищно подорожал, потому что всего лосося посылают за границу по ленд-лизу, и при этом расплачивавшейся за хлеб и маргарин продуктовыми талонами, Хью уяснил для себя, что лучше всего ходить к роднику утром, а не вечером.
Мать со своей новой подругой Дурбиной увлеклась какими-то оккультными науками и в последнее время бывала у Дурбины по крайней мере раз в неделю. Таким образом, один вечер у него точно свободен, хотя всего один, и к тому же неизвестно, какой именно; да еще пришлось бы беспокоиться, что мать вернется домой раньше его.
Днем мать не возражала, если он приходил позже ее, но если рассчитывала, что он должен быть дома, а его не оказывалось, или если вечером возвращалась в пустой, темный дом, вот тогда ничего хорошего ждать не приходилось. А в последнее время ничего хорошего не было, даже если она оставалась дома одна, пока темнело. Так что вечер – не вариант; нечего и думать об этом, как и о вечерних курсах.
Но утром мать отправлялась на работу в восемь. Вот утром он мог бы успеть сходить к лесному ручью. Все-таки получалось целых два часа. Днем в тех местах могут оказаться люди, подумал он (он размышлял об этом в полдень, когда Билл подменял его на седьмой кассе, чтобы дать ему возможность перекусить), или знаки, предупреждающие, что это частная собственность, прохода нет и тому подобное, но он все же попытается. Непохоже, что там часто бывают люди.
Он вернулся домой в обычное время, в четверть седьмого, но матери еще не было, и телефон молчал. Он уселся и стал читать газету, думая о том, что хорошо было бы пожевать чего-нибудь вроде вчерашнего арахиса, который мать собиралась отнести к Дурбине завтра, то есть сегодня. Эх, черт побери, можно ведь было и к ручью сходить. Он было поднялся, но понял, что теперь уже поздно и к тому же он не знает, когда вернется мать. Он пошел на кухню и хотел приготовить себе обед, но не мог найти ничего такого, что было бы ему по вкусу; он похватал разных кусков и остатков, открыл и выпил банку апельсинового сока. Болела голова. Хотелось почитать какую-нибудь книгу, и он подумал: почему бы мне, собственно, не купить машину, чтобы ездить в центр, в библиотеку, чтобы вообще ездить повсюду, почему я никуда не езжу, почему у меня нет машины, хотя зачем машина, если работаешь с десяти до шести и по вечерам должен сидеть дома? Он посмотрел по телевизору обзор новостей, дабы заткнуть пасть той собаке, что выла у него в голове, рычала и скалилась. Зазвонил телефон. Голос матери был резок.
– На этот раз я сначала хотела убедиться, что ты дома, прежде чем выехать, – сказала она и повесила трубку.
В постели этой ночью он все пытался думать о чем-нибудь приятном, но любая мысль оборачивалась мучением; тогда он стал вспоминать о том, как давно, лет в пятнадцать, придумывал, будто у него любовница – официантка. Он вообразил, будто сосет ее грудь, и так довел себя до оргазма и снова погрузился в уныние.
Утром он встал в семь вместо восьми. Матери он не сказал, что собирается встать раньше: она подобных новшеств не любила. Мать сидела с чашкой кофе и сигаретой в гостиной и смотрела по телевизору утренний выпуск новостей; между подведенными бровями сердитая складка. Она никогда не завтракала, только пила кофе. А Хью любил хорошенько позавтракать, он любил яйца, ветчину, бекон, тосты, булочки, картошку, сосиски, грейпфруты, апельсиновый сок, блинчики, йогурт, овсянку – да почти все на свете – и кофе пил с молоком и с сахаром. Мать находила его шумные приготовления к еде тошнотворными. Между кухней и гостиной не было двери, и Хью старался двигаться как можно тише и ничего не жарить, но и это не помогло. Мать прошла мимо него, когда он сидел за кухонным столом и пытался бесшумно съесть кукурузные хлопья с молоком, и швырнула чашку с блюдцем в раковину, сказав: «Я ухожу на работу» – тем ужасным тоном, острым, режущим, который он физически ощущал, как острие ножа.
– Хорошо, – сказал он, не оборачиваясь и стараясь говорить как можно мягче, спокойнее, потому что знал: именно его низкий голос, огромный рост, огромные ступни и толстые пальцы рук, его тяжелое чувственное тело она выносит с трудом, что все это вызывает в ней какое-то яростное отвращение.
Она сразу же ушла, хотя было только тридцать пять минут восьмого. Он услышал, как завелся мотор, увидел, как ее голубая японская машина проехала мимо окна и быстро умчалась прочь.
Когда он подошел к раковине, чтобы вымыть посуду, то увидел, что ее блюдце выщерблено, а у чашки отбита ручка. От этого маленького насилия у него засосало под ложечкой. Он стоял с открытым ртом у раковины, опершись о ее край руками, и, покачиваясь, переступал с ноги на ногу – как всегда, когда бывал расстроен. Потом медленно протянул руку, включил холодную воду и смотрел, как она бежит – шумной, быстрой и чистой струей, наполняя разбитую чашку и переливаясь через ее края.
Он вымыл посуду, запер входную дверь и отправился в путь. Направо по улице Дубовая Долина, налево по улице Сосновый Дол и дальше по знакомому пути. Идти оказалось приятно, воздух был еще свеж, пока не ощущалось тяжкой дневной жары. Он шагал бодро, размеренно и кварталов через десять-двенадцать почти забыл об утренней выходке матери. Однако шел он, поглядывая на часы, и постепенно начал сомневаться, успеет ли дойти до лесного ручья раньше, чем наступит время спешить назад, в супермаркет «У Сэма», чтобы к десяти быть на работе. Как это в прошлый раз он всего за два часа успел добраться до источника, побыть там и вернуться назад? Может, сейчас он сбился с пути или идет не по самой короткой дороге? Однако та часть мозга, что ведала интуицией и не требовала слов для выражения мыслей, отмела эти страхи и сомнения и продолжала вести его дальше и дальше по Кенсингтонским Высотам, Лесистой Лощине и Челси-Гарденз и миль через пять безошибочно вывела к грейдеру, спускающемуся с холма.
Большое здание возле шоссе оказалось фабрикой красок; с грейдера была видна оборотная сторона ее разноцветной вывески. Он дошел до металлической сетки, окружавшей фабричную автостоянку, и осмотрелся, словно пытаясь с высоты холма снова разглядеть те залитые золотистым светом поля, которые когда-то видел из окна машины. Под ярким утренним солнцем никакого золотого сияния над ними не было. Заросшие сорняками поля выглядели давным-давно заброшенными, непахаными, одичалыми. Они будто давно ждали своих земледельцев. Доска с надписью «МУСОР НЕ СВАЛИВАТЬ» торчала над канавой, полной чертополоха, в котором валялась проржавевшая автомобильная рама. Далеко в поле купы деревьев отбрасывали тень к западу; дальше виднелся лес, голубевший в туманной, просвеченной солнцем дымке. Было уже больше половины девятого, и становилось жарко.
Хью снял джинсовую куртку, вытер со лба пот. Потом минуту постоял, глядя на далекий лес. Если он туда пойдет, чтобы всего лишь напиться из ручья и сразу же вернуться, то в любом случае опоздает на работу. Он выругался вслух, горько, грубо, на душе было погано. Потом повернулся и пошел вниз по гравиевой дорожке к фермерским домам и лесопитомнику, или делянке с рождественскими елочками, или чему-то в этом роде тем же путем, по Челси-Гарденз-Плейс, по голым извилистым улицам, между газонами, автостоянками, домами, газонами, автостоянками, домами, добрался наконец до супермаркета «У Сэма». Было без десяти десять. Лицо у Хью было красным и потным, и Донна в подсобке сказала ему: «Ну что, Бак, проспал?»
Донне было лет сорок пять. Свою копну темно-рыжих волос она недавно превратила в модную хитроумную прическу из локонов и завитков, благодаря чему теперь выглядела сзади на двадцать, а спереди на все шестьдесят. У нее была хорошая фигура, плохие зубы, один неважнецкий сын – пьяница – и один хороший, увлекавшийся гонками на серийных автомобилях. Хью ей нравился, и она старалась не упустить возможности поговорить с ним, рассказывала ему – иногда, если сидела за соседней кассой, прямо поверх голов покупателей и тележек с продуктами – о своих зубах, о своих сыновьях, о том, что у свекрови рак, о беременности своей собаки и связанных с этим осложнениях, предлагала ему щенков, они пересказывали друг другу фильмы и сериалы. Она стала звать его Баком, как только он поступил на работу в супермаркет. Говорила: «Бак Роджерс в двадцать первом веке. Боюсь, правда, ты слишком молод, чтобы помнить настоящего» – и сама смеялась своей шутке[23].
В то утро она сказала:
– Ну что, Бак, проспал? Как не стыдно?
– Я встал в семь, – попытался он оправдаться.
– А почему бежал? От тебя же просто пар идет!
Он стоял, не зная, что ответить, потом уцепился за слово «бежал».
– Я бегал. Знаешь, говорят, это полезно.
– Да-да, мне вроде бы даже какая-то популярная книжонка об этом попадалась. Тот же бег трусцой, только с большей нагрузкой. А ты что, просто раз десять обегаешь квартал? Или ходишь в спортзал?
– Да нет, я просто бегал, – сказал Хью, и от ее дружелюбной заинтересованности ему стало неловко: ведь он ей врал. Но ему и в голову не приходило рассказать ей о том месте у лесного источника. – По-моему, я слишком много вешу. Вот и решил похудеть.
– Да, пожалуй, для своего возраста ты весишь многовато. Но мне ты нравишься, – сказала Донна, оглядывая его с ног до головы.
Хью был страшно польщен.
[23] Имеется в виду газетный комикс 1930-х гг. о приключениях пилота Бака Роджерса, замороженного во льдах на пятьсот лет, послуживший основой двух фильмов: «Бак Роджерс» (1939) с Бастером Краббе в главной роли и «Бак Роджерс в двадцать пятом столетии» (1979) с Джилом Джерардом.