– В таком случае ты сама окажешься тем предлогом для применения насилия, который им так нужен. Ты должна вернуться домой, Люс.
– Ради вас? – спросила она, вернее, подумала вслух, представляя в том числе и неизбежные последствия совершенного ею поступка, но Лев вдруг застыл с ботинком в руке – грязным, разбитым, самым обыкновенным, как она уже заметила раньше.
– Да, – подтвердил он. – Ради нас. Ты же пришла сюда ради нас? А теперь ради нас ступай обратно. Но если они обнаружат, что ты была здесь… – Он не договорил. – Нет. Ты не можешь вернуться туда. Ты обязательно запутаешься во лжи – или своей собственной, или их. Ты ведь пришла именно сюда. Из-за Веры, из-за нас. Ты – с нами!
– Нет, я не с вами! – сердито сказала Люс; но свет и тепло, исходившие от лица Льва, смутили ее душу. Он говорил так просто, так уверенно! Теперь вот он улыбался.
– Люс, – сказал он, – помнишь, когда мы учились в школе, ты всегда была… мне всегда хотелось поговорить с тобой, но у меня не хватало смелости… И все-таки мы однажды поговорили по-настоящему – солнце садилось, помнишь, и ты еще спросила, почему я не хочу драться с Анхелем и его дружками. Ты всегда была не похожа на других столичных девчонок, ты как-то не подходила к их компании, словно вообще была не из их числа. Ты наша. Тебе тоже больше всего важна истина. А помнишь, как ты однажды разозлилась на учителя, когда он сказал, что шишечники якобы не впадают в зимнюю спячку, а Тиммо попытался его переубедить и рассказал, как отыскал зимой целую пещеру с шишечниками в спячке, и тогда учитель хотел выпороть Тиммо плеткой за то, что он «перечит учителю», помнишь?
– Я тогда пообещала, что все расскажу отцу, – тихо проговорила Люс. Она очень побледнела.
– Да, ты встала и на весь класс заявила, что учитель сам ничего об этом не знает, а Тиммо собирается выпороть только потому, что тот доказал свою правоту – тебе было всего четырнадцать, не больше. Люс, послушай, пойдем сейчас со мной, а? Пойдем к Илии, и ты сможешь рассказать всем то, что рассказала мне, и тогда мы сможем решить, как нам быть дальше. Домой тебе сейчас нельзя – там тебя накажут, опозорят! Послушай, ты можешь пожить пока у Южного Ветра – она живет за городом, там спокойнее. А сейчас, пожалуйста, пойдем со мной! Нам нельзя терять время.
Он протянул к ней руку через стол – тонкую, теплую, полную жизни; она взяла ее, посмотрела ему в лицо и вдруг расплакалась.
– Я не знаю, что мне делать, – сказала она с отчаянием; слезы текли у нее по щекам. – Ты надел только один ботинок, Лев.
8
Времени оставалось мало. Нужно было побыстрее собрать всех членов общины, чтобы в полной готовности, плечом к плечу встретить опасность. Спешка оказалась даже на пользу – без всякого нажима робкие и нерешительные могли бы отсеяться; однако под угрозой возможного налета всем хотелось держаться центральной, самой сильной группы.
И такой сильный центр действительно был, он сам, Лев, был в нем вместе с Андре, Южным Ветром, Мартином, Италией, Сантой и другими молодыми и решительными шантийцами. Вот Веры с ними, к сожалению, не было, и все-таки она вдохновляла все принимаемые ими решения, они постоянно ощущали ее неколебимую твердость и будто слышали ее тихий голос. Илия остался в стороне, как и Сокровище, и еще несколько человек – главным образом люди старшего поколения, – потому что таковы были их взгляды. Илия никогда не был особенно горячим сторонником переселения на новое место; он и теперь продолжал спорить и уверял, что они зашли слишком далеко и девушку немедленно следует отослать назад, к отцу, причем в сопровождении целой делегации, которая «села бы за стол переговоров с членами Совета». Он считал, что стоит как следует поговорить с представителями Столицы – и сразу исчезнет проблема недоверия и неповиновения…
– Вооруженные люди не садятся за стол переговоров, Илия, – устало заметил старый Лион.
И большинство шантийцев примкнули не к Илии, а к «Вериным ребятам», к молодежи. Лев чувствовал силу своих друзей и всего города, выразившуюся в полной поддержке их решения. Ему казалось, будто он, оставаясь самим собой, невероятно, беспредельно расширился, его «я» слилось с тысячью других «я» и обрело такую свободу, какой ни один человек в одиночку обрести никогда не смог бы.
Вряд ли стоило специально совещаться, объяснять людям, что и как нужно делать, чтобы противопоставить мощное пассивное сопротивление Шанти вооруженному насилию Столицы. Все и так всё понимали, словно их мысли были его мыслями и наоборот; словно, когда говорил он, его устами говорили они.
А присутствие в Шанти этой девушки, Люс, жительницы Столицы, которая сама себя отправила в изгнание, как бы обострило ощущение абсолютной общности шантийцев – прежде всего благодаря состраданию к Люс. Они знали, почему она пришла сюда, и старались быть к ней добры. Среди них она казалась одинокой, напуганной, недоверчивой, куталась в плащ собственной гордости и высокомерия, как истинная дочь босса, особенно если чего-то не понимала. Но на самом-то деле она все понимает, думал Лев, несмотря на то что понимание это для нее мучительно; она все понимает сердцем, ибо пришла к ним с доверием.
Когда он сказал ей об этом – что она всегда в душе была одной из них, всегда принадлежала Народу Мира, – она тут же сделала презрительное лицо и заявила:
– Я и представления не имею об этих ваших идеях!
Это была неправда: она уже довольно много успела узнать от Веры, да и Лев в эти странные, напряженные и одновременно бездеятельные дни ожидания, когда все обычные работы были приостановлены и «Верины ребята» по большей части держались вместе, разговаривал с ней очень часто, используя каждую свободную минуту и страстно желая окончательно привлечь ее на свою сторону, на сторону мирных сил, на сторону таких людей, среди которых никто никогда не чувствовал себя одиноким.
– На самом деле, если начать рассказывать теорию, то это довольно скучно. Нет, правда, как в школе, – говорил Лев. – Заучиваешь нечто вроде длинного списка – сперва нужно делать это, потом то. Сперва всегда переговоры и мирное обсуждение проблемы, какой бы она ни была. Обязательно мирное, с помощью любых средств и социальных институтов. Так сказать, попытка решить проблему с помощью слов. Так у нас любит говорить Илия. Именно этот шаг и предприняла группа Веры, отправившись на переговоры с Советом. Но у них ничего не вышло. Если первая попытка потерпела неудачу, следует перейти ко второму шагу – прекращению сотрудничества. Это должно сопровождаться соблюдением полного спокойствия и отсутствием каких-либо активных действий, чтобы противоположная сторона поняла, что намерения ваши достаточно тверды. В сущности, это и есть наше теперешнее состояние. Затем предполагается третий шаг, к которому мы сейчас готовимся: предъявление ультиматума, то есть предложение конструктивного решения и ясное изложение того, каковы будут последствия в случае отказа противоположной стороны принять ультиматум.
– Ну и каковы могут быть эти последствия? – спросила Люс.
– На этот случай предусмотрен четвертый шаг – гражданское неповиновение.
– А в чем он выражается?
– В отказе подчиняться любым приказам или законам властей. В противовес мы должны выдвинуть собственные законы и приказы, создать параллельное и независимое правительство и следовать собственным политическим курсом.
– Так-таки уж и собственное правительство?
– Так-таки. – И он улыбнулся. – А знаешь, на Земле это срабатывало не один раз, снова и снова. Причем против любой угрозы – арестов, пыток, вооруженных провокаций. Можешь сама прочитать об этом, я дам тебе одну книгу. Ее автор – Мировская, она называется «История…»
– Книги – это не мое! – прервала его Люс. Лицо ее выражало презрение. – Я один раз попробовала почитать… Но если все эти теории применялись и действовали так успешно, почему же вы позволили отослать ваш народ с Земли?
– Нас было еще недостаточно много. А правительства, представлявшие враждебные нам силы, были многочисленны и сильны. Впрочем, они вряд ли стали бы отправлять нас в ссылку, если бы не боялись нас, верно?
– Именно это говорит мой отец и о своих предках, – заметила Люс. Ее брови слились в сплошную черную линию; глаза скрылись в их тени.
Лев наблюдал за ней, очарованный ее необычностью. Ибо, несмотря на его настойчивые уверения в том, что она «одна из них», одной из них она не была; она не была похожа ни на Веру, ни на Южный Ветер, ни на одну из тех женщин, которых он знал. Она была другой – чужой ему. Как та серая цапля на пруду у Дома Собраний. И еще в ней была некая странная тишина, и эта тишина влекла его куда-то в сторону, к какому-то другому центру…