Неделя на Манхэттене: читать начало книги онлайн

– Хочешь на них заработать? Говори, что в России всё ужасно! Денег нет, еды нет, медицины нет! Нет будущего, мы им завидуем, но эмигрировать не получается…

В одной из аудиторий несколько пафосных бабушек объявили себя политическими эмигрантками и обиделись, когда я стала нудно разъяснять, чем экономический эмигрант отличается от политического. И что называть страну эмиграции «историческая родина» такая же бессмыслица, как называть «историческими» приёмных родителей, имея при этом биологических. А ещё честно ответила, что считаю Израиль бесперспективным западным проектом, на который несколько моих предков положили жизнь.

Я действительно считаю, что все колонии, находящиеся далеко от их метрополий, ждёт одинаковая судьба, хотя мой прадед по материнской линии Йосеф Айзенштадт, честно говоривший и писавший об еврейской колонизации Палестины «Хиббат Ционом», баллотировался с этой программой в белорусскую думу. Он был арестован и просидел в тюрьме все выборы. При этом, будучи социалистом-атеистом, как все его соратники, не подклеивал к теме колонизации Палестины цитат из литературных памятников о земле, принадлежащей евреям в лохматые времена.

Но в Израиле нельзя говорить, что думаешь, тебя тут же объявят засланной антисемиткой… И это пожаром понесётся по всей стране, расположившейся на площади вдвое меньше Московской области с населением втрое меньше московского и амбициями величиной с Мировой океан. Интернет-ресурсы тотчас оккупировали кликуши, поклявшиеся сжечь мои книги на центральной площади Иерусалима и собрать подписи за запрет моего следующего въезда.

А что может выглядеть печальней с трудом эмигрировавшего еврея, грозящего закрыть границу своего государства? И что может выглядеть позорней еврея, копирующего фашистов, сжигавших на берлинской площади Оперы книги, «чуждые арийскому духу»? Я ожидала объятий маленькой страны с «близкими-родными-умными-чуткими-тонкоорганизованными евреями», помещёнными в теплицу, но на меня пёрли крикливые совки, объяснявшие, как, где, с кем и зачем я должна жить, что думать и как чувствовать.

Это казалось путешествием на машине времени по худшим опциям социализма. Да ещё истерическая атмосфера «факта кольца, обстрелов и терактов». И бесконечные заявления о «богоизбранности» в сочетании с отвращением к иудейской традиции и ивриту. Да ещё наблюдаемые на родине в полном советском шоколаде, исступленно рассказывающие о зверствах антисемитизма, словно понаехали не из нашей страны, а из Российской империи восемнадцатого-девятнадцатого века.

Полностью ощущение бесперспективности Израиля накрыло, когда попросила на рецепции иерусалимского отеля вызвать такси, а служащий ответил:

– Придётся ждать! Вы же не поедете с арабом!

– Почему я не поеду с арабом?

– Вы поедете с арабом? – гаркнул он на всё фойе, и оно с изумлением обернулось на меня.

– А чем араб за рулём отличается от еврея?

– Тем… что он – араб… – прошипел служащий, и фойе закивало.

Тогда я потребовала такси исключительно с арабом. Именно с арабом, и только с арабом. Хотя до сих пор не понимаю, как они различают друг друга?

Но стоило арабу газануть и услышать, что я из России, он заявил на прекрасном русском:

– Я учился в Москве! Знайте, это наша земля, и евреев здесь не будет, даже если на это уйдёт жизнь нескольких поколений моей семьи! Так я воспитываю сыновей и внуков!

Страна, воюющая в стольких поколениях, делает войну национальной идеей и постепенно становится военной базой с менталитетом военной базы. И уже не может и не хочет выйти из агрессивного сценария, чтобы стать частью решения, а всё шире и глубже становится частью проблемы. Но, как говорил один мудрый соратник Милошевича, трагедию Сербии подтолкнуло то, что Милошевич не осознавал масштаба страны и примерял имперскую мантию.

Я безуспешно искала на этом агрессивном лоскутке израильской земли своё пронзительное, подкожное, генетическое… но никто в Иерусалиме и Тель-Авиве не знал, как найти среди населения в 8 000 000 человек потомков моей небезызвестной родни, чтоб я привязалась к этой земле хоть какими-то тонкими ниточками.

Мой прадед Йосеф Айзенштадт отдал жизнь пропаганде построения города Солнца и умер в 1939 году на Арбате, пропитав сионизмом сердца пятерых сыновей. Старший сын – Самуил Айзенштадт – тот самый гебраист, что создал в Румянцевском музее отдел литературы на идише и иврите и спас от уничтожения коллекцию Шнеерсона.

В 1925 году он уехал в Палестину и после создания Государства Израиль заведовал Центральной канцелярией Совета по ивриту, был профессором Тель-Авивского университета, организовывал Высшую Школу Юриспруденции и Экономики, а также Архив труда при Всеобщей Федерации Трудящихся. Он представлял на международных конгрессах Движение Мира в Израиле и неудачно баллотировался от Компартии Израиля в президенты после смерти Хаима Вейцмана. Книги Самуила Айзенштадта выходили в Израиле, Великобритании, Польше и России, а его фотография висит на сайте главной библиотеки нашей страны.

На мой запрос посольство Израиля сообщило, что именем Самуила Айзенштадта назван зал в Доме Науки, но ни один человек на Книжной ярмарке не знал о существовании самого Дома Науки. Самуил Айзенштадт строил Эрец Израиль для своих детей. Но старшая дочь – моя покойная тётя Пнина – бежала в Лондон, поняв, что нельзя жить в стране, где никогда не кончится война. А младший сын – архитектор Эльяким Айзенштадт – покончил собой. Осталась его дочь – художница Шошана Левинсон, но я не нашла и её.

Не удалось обнаружить и потомков младшего сына Йосефа Айзенштадта – Абрама, отправившегося в 14 лет в Палестину вместе с моим дедом и попавшего в кибуц. Он стал пчеловодом и владельцем апельсиновых плантаций, которые передал сыну. Передал бы и второму сыну, но второго убили арабы.

Мой дед Илья – четвёртый сын Йосефа Айзенштадта, полиглот, ездивший после гимназии в Палестину, чтобы закончить там школу восточных языков. Семейная легенда гласит, что он вернулся в СССР выучиться в Тимирязевской академии и поднять с помощью этого багажа сельское хозяйство Палестины, но из СССР его больше не выпустили. Однако это легенда. По всем приметам, посмотрев на Землю обетованную собственными глазами, дед просто больше туда не рвался, даже несмотря на то, что в 1925 году демонстративно вышел из компартии.

В семидесятые в Израиль отправился внук второго сына Йосефа Айзенштадта – Исаака – начинающий художник Александр Айзенштадт. Он стал религиозным деятелем, вернулся в Россию и создал в Подмосковье ешиву, а в Москве – Центр Изучения Торы. И параллельно религиозной деятельности продолжил писать картины.

Однако, уважая подвижничество родственников, участвовавших в создании проекта под названием «Израиль», я не обнаружила в нём для себя «ни почвы, ни судьбы», потому что не нашла там «моих евреев» – интеллигентов, книжников, очкариков, зануд, просветителей и бессребреников.

Мои евреи – трогательные старики, говорившие между собой на идиш, а со мной со смешным акцентом; картавые, музыкальные, сентиментальные, трезвенники, сладкоежки, душащие гиперопекой детей и внуков. Бродя арбатскими переулками, я слышу их неуверенные шаги и тихие, но твёрдые голоса; вижу силуэты их шляп, пыльников, поблескивание старомодных очков и различаю следы их плоскостопых ног на асфальте.

«Мои евреи» остались со мной мебелью девятнадцатого века и растрепанными старыми книгами, напечатанными справа налево. Они подмигивают то конфетницей с отбитым краем, то уцелевшим столовым прибором, то шкатулочкой в сетке морщин. А в ящичке для швейных принадлежностей поблескивают перламутровые пуговки от их шёлковых блузок и байковых кальсон. Я пишу эти строки, и «мои евреи» одобрительно кивают с фотографии на стене.

И когда мы с братом расспрашивали парализованного деда, что такое сионизм, он отвечал, с трудом выговаривая слова и загибая неслушающиеся пальцы, – это культура, взаимовыручка, терпимость и пацифизм. То есть ровно то, чего я не увидела в Израиле, где встретила в основном «не моих евреев», а евреев, не способных выйти из войны, как из эпидемии, потому что не отделяют больных от здоровых.

Я тоже не знаю выхода из конфликта, но мне понравилась инициатива ресторана неподалеку от Натании, предложившего скидку арабам и евреям, готовым сидеть за одним столом. И предлагала бы ещё госдотации смешанным семьям, пока бы всех не переженила.

Моя родня по материнской линии приехала в Москву из Польши в начале прошлого века, и я вижу по ним, что век – слишком короткий срок для адаптации к новой стране. Растворив «еврейское» в советском, маман знает ровно два слова на идише, не может прочитать на нём даже книгу собственного деда, но при этом ни секунды не понимает, про что Достоевский.

Она уже не умеет готовить фаршированную щуку, но у неё никогда не получатся правильные русские пироги. Российские просторы, дающие мне ощущение неисчерпаемой свободы и защищённости, вызывают у неё мистический ужас, и, глядя на карте, куда я лечу, она прощается, словно меня запускают в космос. Россия для неё – космос, ей было бы комфортней жить в местечке.